60410317

ПРИБЛИЖЕННЫЕ НИКОЛАЯ II , ТАК ЖЕ ОТПРАВИВШИЕСЯ С НИМ В ССЫЛКУ

ДОЛГОРУКОВ ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Род Князя Василия Александровича Долгорукова относился к древнейшему роду Рюриковичей.

Его мать – Графиня Мария Сергеевна Бенкендорф (урожд. Княжна Долгорукова) в замужестве с Обер-Церемониймейстером Князем Александром Васильевичем Долгоруким 1 августа 1868 года родила сына Василия.

 

Однако их брак был недолгим. Овдовев в 1876 году, она уже на следующий год сочеталась повторным браком с Обер-Гофмаршалом Министерства ИМПЕРАТОРСКОГО Двора и Уделов  Графом Павлом (Леопольдом-Иоганном-Стефаном) Константиновичем Бенкендорфом, которому тот в неполных тридцать лет стал приходиться пасынком.

Аристократ по происхождению и представитель высшей петербургской знати, Князь В.А. Долгоруков обладал таким редким качеством среди людей этого круга, как исключительная скромность. А его честность и прямота переходили в бескомпромиссность.

Князь В.А. Долгоруков. Тобольск. 1917 г.

Свое образование он получил в Пажеском ЕГО  ИМПЕРАТОРСКОГО  ВЕЛИЧЕСТВА Корпусе, начав в нем свою службу с 1 сентября 1888 года. 

Будучи выпущенным из этого элитного учебного заведения 10 августа 1890 года (ст.ст.) в чине Корнета был зачислен в Лейб-Гвардии Конно-Гренадерский полк.

10 августа 1894 года Князь В.А. Долгоруков воспроизведен в чин Поручика, а в 1896 году назначен на должность Флигель-Адъютанта Свиты Е.И.В. ГОСУДАРЯ  ИМПЕРАТОРА Николая II, личную дружбу с которым он будет поддерживать до конца своих дней. 

Свою службу он исполнял исправно, посему таковая «за Царем не пропадала», а чины и звания шли своим чередом: 9 апреля 1900 года он был воспроизведен в чин Штаб-Ротмистра, немногим более чем через два года (10 августа 1902 года) – в чин Ротмистра с назначением на должность Командира эскадрона Лейб-Гвардии Кавалергардского Ея Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны полка, а еще почти через два года (28 марта 1904 года) в чин Полковника.С 16 марта 1910 Князь В.А. Долгоруков – командир 3-го Драгунского Новороссийского ЕЯ  ИМПЕРАТОРСКОГО  ВЫСОЧЕСТВА  Великой Княгини Елены Владимировны полка, а с 3 марта 1912 года – Командир Лейб-Гвардии Конно-Гренадерского полка, в должности которого пребывал до февраля 1914 года.

12 марта 1912 года он за особые отличия был воспроизведен в чин Генерал-Майора с зачислением в Свиту Е.И.В. ГОСУДАРЯ  ИМПЕРАТОРА  Николая II. 

4 февраля 1914 года Князь В.А. Долгоруков, будучи уже в чине Генерал-Майора по Гвардейской Кавалерии принимает под своё командование 1-ю Бригаду 1-й Гвардейской Кавалерийской дивизии.

С началом Первой Мировой войны он состоит при Ставке Верховного Главнокомандующего как Генерал-Майор Свиты Е.И.В., сначала в качестве Помощника Гофмаршала Министерства ИМПЕРАТОРСКОГО Двора и Уделов, а затем и Гофмаршала.

После отъезда Государя из Могилева и Его дальнейшего следования  в Царское Село, Князь В.А. Долгоруков был единственным человеком, с кем Он изредка общался в пути следования. И надо сказать, что их взаимоотношения строились, отнюдь, не из-за приближенности Князя к Государю по службе или каких-то его верноподданнических проявлений. Просто личные качества Князя В.А. Долгорукова были очень близки настроениям и натуре самого Государя, подобно ему отличавшегося исключительной личной скромностью и честностью.

И примером тому – цитата из книги М.К. Дитерихса, которой, со ссылкой на показания Коменданта Александровского Царскосельского Дворца Полковника Е.С. Кобылинского, ставит в пример поведение Князя В.А. Долгорукова после прибытия Императорского поезда в Царское Село:

 

«Я не могу забыть одного явления, которое я наблюдал в то время; в поезде с Государем ехало много лиц Свиты. Когда Государь вышел из вагона, эти лица посыпались на перрон и стали быстро-быстро разбегаться в разные стороны, озираясь по сторонам, видимые проникнутые чувство страха, что их узнают. Прекрасно помню, как удирал тогда начальник походной канцелярии Императора генерал-майор Нарышкин и. кажется, командир железнодорожного батальона генерал-майор Цабель. Сцена эта была некрасива».            

 

Выйдя из вагона, Государь сел в автомобиль вместе с оставшимся верным долгу и дружбе Князем В.А. Долгоруковым, который объявил себя добровольно арестованным.

Вместе с отречением Государя закатилась и звезда Российской Империи, которая отметила  Князя В.А. Долгорукова за его беспорочную службу на протяжении, без малого, тридцати лет, следующими орденами:

 

– Орденом Св. Анны 3-й степени (1904);

– Орденом Св. Анны 2-й степени (1906);

– Орденом Св. Владимира 3-й степени (1911);

– Орденом Св. Станислава 1-й степени (22.03. 1915)

 

Все время заточения Царской Семьи в Александровском Дворце, вместе с ней находился и Князь В.А. Долгоруков (или просто «Валя», как называл его Государь в узком семейном кругу).

 

В это нелегкое для Царской Семьи время, верный «Валя» был всегда рядом со своим Государем. В связи с этим, одна из ближайших подруг Государыни – А.А. Вырубова писала:

 

«Я никогда не забуду того, что увидела в окно. В саду стоял Царь Всея Руси и с ним преданный друг Его, Князь Долгоруков. Их окружали шесть солдат, вернее, шесть вооружённых хулиганов, которые толкали Государя, то кулаками, то прикладами, приказывая: «Туда нельзя ходить,господин полковник, вернитесь, вам говорят!» Государь совершенно спокойно на них посмотрел и вернулся во дворец».    

 

А когда Министр-Председатель А.Ф. Керенский объявил Августейшим Узникам, что Они будут направлены в «тобольскую ссылку», Князь В.А. Долгоруков без промедления изъявил желание последовать за своим Государем.

«Гулял и работал с Валей» – почти рефрен в письмах и дневнике Государя. И в своих дневниковых записях, сделанных в Тобольске, Государь также не обходит вниманием Князя В.А. Долгорукова, ставшего для него ещё более близким человеком.

 

17 декабря [1917 года] (…) Гуляли долго, дети, как всегда, возились отчаянно с В. Долгор.[уковым] и mr. Gillard».

 

Упоминает его, как наиболее близкого Ей человека и Государыня. Так в письме к А.А. Вырубовой за  8 декабря этого же года Она пишет: «Только Жилику (П. Жильяру) и Вале твои снимки показала, дамам не хотелось, слишком твое лицо мне дорого и свято».

 

Находясь в Тобольске, Князь Василий Долгоруков даже в своих кратких посланиях к матери сопереживал за ставшую ему столь близкой Царскую Семью:

«Дорогая Мама, Она (Царская Семья) часто подавлена, но настроение хорошее и соответствует роли, которую она должна играть – спокойна. Достойно, естественно принимает новости и события. Он (Государь) всё тот же, страдает морально, высказывается откровенно и умеет сохранить своё обаяние и приветливость.

Любящий Валя. Счастливого Рождества!» (Декабрь 1917 года)

 

Новый 1918 год принёс новый поворот в судьбу, теперь уже опального царедворца. За упразднением Гофмаршальской Части на основании Приказа Народного Комиссара Имуществ В.А. Карелина от 15 января 1918 года, Князь В.А. Долгоруков был уволен со службы…

Однако это обстоятельство нисколько не повлияло на дальнейшее отношение «Вали» к Августейшей Семье, к которой он был привязан всей душой. Однако свою особую любовь он питал к Государю, в котором видел не только бывшего Самодержца, но и своего личного друга. А посему он, как никто другой из Его ближайшего окружения сочувствовал всей душой своему Государю в горе, постигшем не только Его, но вместе с ним и всю Россию.

Будь на то Господня Воля, Князь В.А. Долгоруков, вероятнее всего, без тени сомнения отдал бы за Него жизнь в честном и открытом поединке. Но тогда ему – блестящему вельможе приходилось вести этот поединок с самим собой. Ибо свое смирение он постигал не годами с азов, а как бы сразу перешагнул границу в другой новый и жестокий мир, который в течение какого-то месяца навсегда отделил его смерчем революционных событий от того, привычного, который еще вчера казался таким прочным и незыблемым.

Незадолго до того, как покинуть Тобольск (6/19 марта 1918 г.) он вновь писал Матери:

«Дорогая Мама, Семья чувствует себя хорошо. Они занимаются тем, что пилят дрова во дворе. Она(Государыня).  выходит очень мало, так как не выносит холода. У маленького Алексея время от времени болит нога. Это наступает и проходит. Он очень мил, но по-моему, честолюбив и властен как его Мать.

Семья очень сплочённая и дружная. Досаждает солдатский комитет. То приказали разрушить горку, сделанную для нас во дворе. То запрещают ходить в церковь. Еда сведена к минимуму. Ни кофе, ни масла. Полфунта сахара в месяц. На завтрак суп и одно блюдо. На обед два блюда (без супа).

Твой Валя»    

 

И, конечно же, когда встал вопрос об отъезде из этого города в неизвестность, верный «Валя», с согласия Государя, взялся сопровождать Его в дороге, взяв с собой для «надежности» коробку с двумя… дуэльными пистолетами. (Впоследствии именно эти старинные пистолеты и наличие принадлежавшей Царской Семье крупной суммы денег в 80 тысяч рублей послужат формальной причиной для его ареста и заточения в тюрьму.)

 

А каким-либо уговорам и предостережениям о том, что деньги и оружие могут быть поняты большевиками, не иначе как «вещественными доказательствами существующего монархического заговора», он не внял.

По прибытии в Екатеринбург 30 (17) апреля 1918 года и доставке Царской Семьи и  прибывших вместе с ней слуг к дому Ипатьева, Князю В.А. Долгорукову было объявлено о том, что он будет помещен в тюрьму. (В настоящее время в Государственном архиве Российской Федерации и Российском государственном архиве современной политической истории хранятся некоторые документы, проливающие свет на дальнейшую судьбу Князя В.А. Долгорукова).

   

Первый из них – Постановление, подписанное Председателем Президиума Исполкома Уральского Областного Совета А.Г. Белобородова от 30 апреля 1918 года в котором дословно говорится нижеследующее: 

«30 апреля.

1918 года апреля 30 дня я, Председатель Уральского Обл.[астного] Исп.[олнительного] К- [омите] та Сов.[ета] Раб.[очих], Кр.[естьянских] и Солд.[атских] Депутатов, постановил:

В целях охраны общественной безопасности арестовать Василия Александровича Долгорукова (бывш. князя), сопровождавшего бывшего царя из Тобольска.

Копию настоящего удостоверения препроводить комиссару.

        [Председатель областного Совета А. Белобородов].

 

Будучи помещенным в тюрьму, Князь В.А. Долгоруков сразу же выразил свой протест по поводу имевшего места произвола, написав на имя Облсовета заявление следующего содержания:

 

«(…) Сего числа, прибыв в Екатеринбург, меня арестовали и посадили в тюрьму № 2 . Ввиду того, что мне не предъявлено никакого обвинения, я прошу меня освободить и дать возможность поехать к                                                                                         больной матери в Петроград». 

 

В этот же день он написал письмо в Петроград на имя своего родного брата Павла:

«Вторник 30 апреля

 Дорогой мой Павел!

Сегодня приехал в Екатеринбург, после ужасной утомительной дороги в тарантайке 270 вер. Ехали 2 дня, и я очень разбит. Нас очень торопили, не знаю почему. Но это еще ничего. Приехав сюда, меня безо всякого допроса и обвинения арестовали и посадили в тюрьму. Сижу, и не знаю, за что арестовали. Я написал заявление в Областной Совет, прося меня освободить и разрешить выехать к больной маме в Петроград. Всею душой, надеюсь скоро вас повидать и обнять. Больную маму не пугай моим арестом, она стара и надо ее беречь. Скажи ей о том, что Бог даст, я ее скоро увижу.

Душевно Вас обнимаю. Христос Воскрес».

3 мая 1918 года в ответ на присланную в Екатеринбург телеграмму Председателя ВЦИК  Я.М. Свердлова, предлагавшего «…содержать Николая самым строгим порядком», полетела ответная, в которой А.Г. Белобородов докладывал о произведенных арестах, а также откровенно врал, донося наверх о несуществующем заговоре: «Князь Долгоруков и епископ Гермоген нами арестованы, никаких заявлений и жалоб ихних ходатаев не удовлетворяйте. Из изъятых у Долгорукова бумаг видно, что существовал план бегства». 

По прошествии нескольких дней, «гражданину В.А. Долгорукову» все же  было предъявлено обвинение в подготовке побега Царской Семьи из Тобольска, а также в незаконном хранении оружия. (В ходе следствия, упомянутые выше дуэльные пистолеты уже стали фигурировать в виде двух револьверов Нагана, якобы, купленных Князем у охраны в Тобольске!) 

Скорее всего, не ранее 3 мая 1918 года он писал: 

(…) 30 апреля я был препровожден в тюрьму без всяких объяснений. 3 мая за Вашей подписью  получил уведомление, что арестован на основании общественной безопасности. Из этого я не могу понять свою вину. Но (так!) допустим, что мною (так!) опасаются, хотя  я даже в прежние времена был далек от политики. Я человек больной, у меня наступила почечная колика, страдаю ужасно, весь организм расшатан. Не найдете ли Вы возможным перевести меня в дом на Верх-Вознесенской улице (Вознесенском проспекте), где я мог бы пользоваться советами доктора Боткина и вместе с тем был бы под наблюдением охраны. Был бы чрезвычайно Вам признателен. Во имя человеколюбия не откажите это исполнить…

                                                           С совершенным почтением гражд.[анин]  В. Долгоруков.

 

Следует также отметить, что заточение Князя В.А. Долгорукова в тюрьму произошло не только по инициативе уральских властителей. Еще в то время когда Царская Семья и Их верные слуги находились в Тобольске, верховные большевистские вожди уже заранее знали о том, какая участь будет в дальнейшем уготована каждому из них.

 

Так в Протоколе № 3 заседания Президиума ВЦИК от 1 апреля 1918 года предписывалось: «Усилить надзор над арестованными, а граждан Долгорукова, Татищева и Гендрикова (правильно - А.В. Гендрикову) считать арестованными и, впредь до особого распоряжения, предложить учителю английского языка (С.И. Гиббсу) или жить вместе с арестованными или же прекратить сношения с ними».

 

А, кроме того, этим же постановлением предусматривалось «…в случае возможности немедленно перевести всех арестованных в Москву».

Но не прошло и недели, как Президиум ВЦИК изменяет прежнее решение и в своем очередном постановлении от 6 апреля вновь возвращается к этому вопросу, резюмируя: «В дополнение к ранее принятому постановлению  поручить т. Свердлову снестись по прямому проводу с Екатеринбургом и Омском о назначении подкрепления отряду, охранявшему Николая Романова, и о переводе всех арестованных на Урал. Сообщить СНК о настоящем постановлении и просить о срочном исполнении…»

 

Таким образом, будучи, что называется, в курсе этого постановления, вождями Красного Урала также заранее была предопределена участь каждого лица из окружения Царской Семьи. Обвинение же князя В.А. Долгорукова в какой-либо подготовке побега, целиком и полностью было вымышленным и абсолютно беспочвенным.   

Будучи оторванным от Царской Семьи, Князь В.А. Долгоруков неоднократно обращался и к Вице-Консулу Великобритании  Томасу Гильдебранту Престону, дипломатическая приёмная которого ещё продолжала свою работу в Екатеринбурге в описываемое время, наряду с прочими международными дипломатическими и иными структурами других стран.

 

Так вот этот самый Т.Г. Престон, по прошествии многих лет – 22 января 1960 года, дал под присягой нижеследующие показания: 

«… Долгоруков, который приехал вместе с первой группой узников в апреле, был тотчас брошен в тюрьму, а затем расстрелян. Я получил от него несколько посланий, написанных карандашом, в которых он умолял меня вступиться за Императорскую семью. Чтобы не компрометировать его, я ему ни разу не ответил, но он, по-видимому, знал, что я ежедневно делал представления Уральскому Совету , чтобы помочь Царю и его семье».

 

Надо сказать, что даже, будучи приведённым к присяге, Т.Г. Престон, мягко говоря, лукавил. Ибо в том положении, в каком находился тогда Князь В.А. Долгоруков,  скомпрометировать его ещё более, было просто невозможно…  Да и к тому же, откуда он мог знать об этих, так называемых, «представлениях» в Уралсовет, ни одно из которых, кстати говоря, не было представлено уральцами центральной власти? Посему возникает мысль, что таковых попросту не было. А если всё же и были, то только сказанные в устной форме, а слова, как известно, к делу не подошьёшь! Ибо, как в таком случае объяснить тот факт, что эти самые «представления» не были представлены центральной власти в качестве очередных вещественных доказательств «мирового контрреволюционного заговора, непосредственно указывающего на связи Царской Семьи с представителями Антанты»?  

О том, как протекали, похожие друг на друга  дни содержания под стражей ближайшего соверена Государя, почти ничего не известно. Однако кое-какой свет на это проливают воспоминания бывшего Министра-Председателя Временного Правительства Князя Г.Е. Львова, который впоследствии вспоминал о том, как Князь В.А. Долгоруков работал на тюремном огороде. (Этот огород всего в четыре грядки, обустроенный по инициативе Князя Г.Е. Львова, при поддержке тюремной администрации, возделывался руками арестантов.)

Небольшую часть своих «Личных записок» посвятил опальному Князю и бывший сотрудник Уральской Областной ЧК А.Г. Кабанов: 

«Свиту бывшего царя в составе князей – Львова, Голицина, Долгорукова и графа Татищева и двух поваров поместили в дом предварительного заключения, начальником которого назначили моего старшего брата Михаила, а комиссаром – моего младшего  брата, тоже Михаила.

Львова, Голицина и Татищева поместили в большую комнату, каждому предоставили хорошие кровати с мягкими матрацами, с новым постельным бельем, новые шерстяные одеяла, а Долгоруков, по настоятельной просьбе Голицина (Голицына), Львова, Татищева был помещен в одиночную камеру. При этом, обращаясь к моему брату Михаилу-старшему, указывая пальцем на Долгорукова, Татищев сказал:

– Уберите от нас этого дурака, мы с ним в одной комнате находиться не можем.

Жена брата Михаила – деревенская неграмотная женщина – готовила для свиты царя пищу. Я часто приходил к брату и обедал с княжеской кухни. Однажды Долгоруков попросил со мной свидания. Когда я зашел к нему в камеру, он попросил меня поискать его чемодан с бельем, который по его словам, пропал во время дороги. При этом Долгоруков сказал:

– Я единственный остался потомок Рюриковых. (Рюриковичей).

Когда он сказал эти слова, я невольно подумал, что он рассуждает так: дом Романовых обанкротился, управлять страной некому, а его, как потомка Рюриковых (Рюриковичей), обязательно посадят на российский престол. Вероятно, за такие его рассуждения остальные члены царской свиты считали его дураком, и с ним находиться вместе не желали.

 

Ознакомившись с этим отрывком, нетрудно заметить, что в нём, наряду с истиной, имеются некоторые несоответствия, допущенные А.Г.Кабановым по прошествии лет. А еще он интересен хотя бы тем, что даже по прошествии почти сорока лет, этот палач-недоучка с незаконченным низшим образованием выставляет себя в роли «политически грамотного пролетария», а образованнейшего Князя из рода Рюриковичей – этаким дураком!

Так вот, обращаясь к данному отрывку из воспоминаний А.Г. Кабанова, следует сразу же отметить, что бывш. Министр-Председатель Временного Правительства Князь Г.Е. Львов, а также арестованные вместе с ним тюменские земские деятели – Князь А.В. Голицын и Н.С. Лопухин никогда не состояли в свите Государя. А будучи арестованными, первое время,  содержались в Екатеринбургском Исправительном Доме. (Бывш.  Екатеринбургская городская тюрьма, получившая в быту при власти большевиков наименование – Тюрьма № 1).  (Там Князь Г.Е. Львов впервые встретился с Князем В.А. Долгоруковым.)

Через некоторое время, всех арестованных вместе с Князем Г.Е. Львовым лиц перевели в так называемую Тюрьму № 2, располагавшуюся на втором этаже бывшей «Американской гостиницы», в здание которой в июне 1918 года переехала Уральская Областная ЧК. (В бывших гостиничных номерах чекисты содержали наиболее важных арестованных, в число которых и попали означенные лица.)

Следствие по их делу вёл лично Председатель Исполкома Екатеринбургского Горсовете С.Е. Чуцкаев, в своё время являющийся одним из членов «Чрезвычайной тройки» по переводу Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург в апреле 1918 года. А так как к тому времени С.Е. Чуцкаев получил распоряжение центральных властей об ускорении оного (кстати говоря, С.Е. Чуцкаев занимал в означенной гостинице одну из комнат первого этажа), то он, экономя время на конвоировании арестованных, допрашивал их непосредственно в стенах этого здания.

(Впоследствии, все они были отпущены на свободу за отсутствием доказательств какой-либо их вины, по указанию всё той же центральной власти. Причина же, столь нестандартного по тем временам решения, заключалась, отнюдь, не в милосердии таковой, а в слишком большой значимости личности бывш. Министра-Председателя Временного Правительства Князя Г.Е. Львова в глазах мировой общественности, которого попросту нельзя было уничтожить, как «простого  контрреволюционера».) 

Вероятнее всего, вместе с арестованными по делу «бывш. князя» лицами, в Тюрьму № 2 был переведён и Князь В.А. Долгоруков, что, собственно говоря, подтверждается приведенным выше отрывком из воспоминаний А.Г. Кабанова и письменным заявлением нашего героя, текст которого будет приведён немногим ниже.

10/23 мая 1918 года в Екатеринбург были доставлены Августейшие Дети и пожелавшие сопровождать их верные слуги. Почти сразу же от группы прибывших были отделены Граф И.Л. Татищев, Графиня А.В. Гендрикова, Е.А. Шнейдер и А.А. Волков, которые были помещены в  Екатеринбургский Исправительный Дом (Тюрьму № 1). И не просто в тюрьму, а в её особое «Секретное Отделение», из которого при большевиках, как правило, не выходили на волю…

Так что предположение некоторых авторов о том, что Князь В.А. Долгоруков и Граф И.Л. Татищев содержались в одной камере, не соответствует действительности.

  Свое последнее обращение в Уральский Совдеп Князь В.А. Долгоруков, сильно страдающий от почечных колик, написал 18 мая 1918 года: 

«В Областной Совет.

Ввиду моего болезненного состояния, покорно прошу перевести меня из тюрьмы № 2 в дом Ипатьева, что на Вознесенском проспекте, дабы я мог пользоваться лечением у доктора Боткина наравне с другими.

                            Гражд. Долгоруков».

 

Ответом, как и прежде, было молчание.

О трагическом конце жизненного пути Князя В.А. Долгорукова было многие годы было известно лишь из книги воспоминаний Пьера Жильяра «Трагическая судьба Николая IIи Его Семьи», в которой тот сообщал, что: 

«Несколько дней после взятия Екатеринбурга, во время приведения в порядок города и погребения убитых, неподалёку от тюрьмы подняли два трупа. На одном из них нашли расписку в получении 80.000 рублей на имя гражданина Долгорукова и, по описанию свидетелей, очень вероятно, что это было тело князя Долгорукова. Что касается другого, есть все основания думать, что оно было телом генерала Татищева». 

 

И, наверное, об обстоятельствах трагической гибели ближайшего друга Государя, так не было бы ничего известно, если бы не одно обстоятельство....

В личном архиве сына бывш. чекиста М.А. Медведева (Кудрина) - историка-архивиста М.М. Медведева хранится небольшая рукопись, датированная 18 декабря 1957 года и написанная рукой М.М. Медведева. (В этот день в квартире М.А. Медведева /Кудрина/ собрались его старые боевые товарищи по «революционной борьбе на Урале»: бывшие чекисты Григорий Никулин, Исай Родзинский а также одна из основательниц Социалистического Союза Рабочей Молодежи Урала – бывшая партийная функционерка Римма Юровская, к тому времени только недавно освободившаяся из сталинских лагерей, отбыв там почти 20-летнее наказание.) Собравшиеся в гостеприимном доме, не без гордости вспоминали былые дни, а М.М. Медведев, памятуя важность их рассказов с точки зрения советской историографической науки, записывал за ними все услышанное.

Таким образом, на свет появился бесценный исторический документ, вобравший в себя краткие воспоминания этих трех человек. И случится же такому, что Г.П. Никулин решил поведать присутствующим о том, как он и его дружок Валька Сахаров (кстати, впоследствии расстрелянный своими же товарищами за самоуправство и грабежи) убивали Князя В.А. Долгорукова и Графа И.Л. Татищева. И хотя текст этого отрывка весьма краток он, тем не менее, приоткрывает завесу тайны над последними минутами жизни этих замечательных сынов своего Отечества.

К тому же из него стало доподлинно известно, имя человека, отдавшего приказ на физическое устранение упомянутых лиц, коим оказался Председатель Екатеринбургской ЧК Иван Александрович Бобылев., (Которого Г.П. Никулин ошибочно называет «Николаем».)

Итак, предоставим слово непосредственно самому убийце:     

«Когда в мае 1918 года царя Николая II  привезли в Екатеринбург, из его свиты были арестованы гофмейстер Татищев и князь Василий Долгоруков. Вызывает меня с Валькой Сахаровым председатель Екатеринбургской ЧК Николай Бобылёв и говорит нам, улыбаясь (улыбка у него была, очень уж симпатичная и он всегда улыбался): «Берите вы из арестного дома Татищева и Долгорукова и вот вам задание – отвезти их в ссылку. На лошадях довезете до разъезда и посадите их в поезд».

Мы стоим и хлопаем глазами, ничего не понимаем: в какую ссылку? А Бобылёв все улыбается, потом после разговора наклоняется к нам и шепчет: «Вывезите за город и там… обоих!»

Взяли мы извозчиков из ЧК, Валька Сахаров сел в повозку с Татищевым, я – с князем Долгоруковым. Взяли все их чемоданы и говорим: «Повезем вас в ссылку, на разъезде сядете в поезд». Едем. Теплая майская ночь, полная луна – довольно светло. Выехали на окраину Екатеринбурга, кругом какие-то лачуги. Телеграфные столбы стоят, почему-то посредине дороги и случилось тут, что задел кучер оглоблей или гужем за столб и лошадь распряглась. Валька, едущий передо мной, ускакал, а я кричать ему не решился – еще разбудишь кого, хотя в ту ночь [хоть] из пушек пали – все одно, ни одна душа из домов бы не появилась. Стоим посреди дороги. Ни души. Кучер не может понять, что же порвалось в упряжи. Что же делать, думаю я? Говорю князю Долгорукову: «Придется идти пешком. Тут недалеко…» Он охотно соглашается, беру его чемодан, идем…

Дошли до леса. На счастье вижу тропинку, и между деревьями огонек мерцает: «Вон и разъезд виден», – говорю Долгорукову. Дорогой он все порывался нести свой чемодан, тут уже я с удовольствием вручил ему ношу и иду за князем. Вошли в лес. Ну, думаю, пора действовать! Отступил на шаг, стреляю ему в затылок и обомлел: никогда я не видел, чтобы так падал расстрелянный человек – свалился как куль с сеном, мгновенно без крика, без стона. Лежит на земле, а я думаю: вот, подойду к нему, а он жив – схватит меня за ноги и пойдет борьба. Осторожно подошел к нему и издали беру его руку – она как плеть. Кажется, мертв. А теперь что с ним делать? Оставить князя на тропинке нельзя, закопать его – нечем! Вышел обратно на дорогу – как раз едет Валька обратно в коляске: увидел меня (я руку поднял) – стрелять хотел.

– Стой, кричу, – не стреляй!  Вот у меня дело какое: что делать с князем?»

– Да, тебе повезло! Мой Татищев мне всю коляску кровью запачкал. Я его сперва-то не убил, ранил только, так он боролся со мной в коляске, еле прикончил его.

Пошли мы в лес, раздели князя догола – и правильно сделали, когда рассмотрели одежду в городе, оказалось что все белье имеет метки с вензелем – инициалами. Труп бросили в лесу. Но начальник тюрьмы (потом он бежал к белым) как-то вскоре мне говорит: «А помните князя Долгорукова? Его в лесу убитым нашли: это не ваша работа?» Как-то все-таки узнали об этом».

 

Таким образом, из рассказа Г.П. Никулина следует, что труп Князя В.А. Долгорукова был раздет догола, а значит он не мог быть тем самым трупом, о котором упоминал П. Жильяр. То же самое можно сказать и о другом найденном трупе, в отношении которого верный слуга Государев сделал предположение, что он является «телом генерала Татищева». (Об этом подробнее будет рассказано в части, посвященной Графу И.Л. Татищеву.)

Однако, как бы там не было в действительности, сейчас уже не играет особой роли тот факт, в соответствии с которым, те или не те тела предали земле. Ясно другое.                  

Для Князя В.А. Долгорукого один раз присягнувшего на верность Государю и Отечеству, слова Воинской Присяги, – «Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому  Величеству, Великому Государю Николаю Александровичу верно и нелицемерно служить (…) и во всем споспешествовать, что Его Императорского Величества  верной службе касаться может...», – не были пустыми. И именно поэтому он – Князь В.А. Долгоруков-1-й из рода Рюриковичей, как верный сын Отечества и Престола,  был готов защищать своего Государя до последний капли крови.

 

И поэтому, отнюдь не случайно, Собор РПЦЗ в ноябре 1981 года причислил Князя В.А. Долгорукова -1-го к лику Святых Новомучеников Российских от власти безбожной пострадавших и нарек его именем Св. Мученик Воин Василий.          

ТАТИЩЕВ ИЛЬЯ ЛЕОНИДОВИЧ

Граф Илья Леонидович Татищев  родился 11 (23) ноября 1859 года в Санкт-Петербурге.

Славный род Татищевых уходит своими корнями к Рюриковичам и до 1981 года насчитывал шестеро святых: Владимира Первого, Ольгу, Анну (дочь Ярослава Мудрого, в монашестве – Ирина), Князя Смоленского Мстислава Владимировича, Ростислава Мстиславовича и Мстислава Ростиславовича Храброго.

До 1917 года род Татищевых был внесен в 6 и 5 части Дворянских Родословных Книг Костромской, Московской, Пензенской, Санкт-Петербургской Тверской и Тульской губерний.

Сам же И.Л. Татищев относился к, так называемой «Алексеевской» ветви дворян Татищевых, первым графом в которой стал Командир Лейб-Гвардии Преображенского полка Николай Алексеевич Татищев (1739 – 1823), получивший этот титул в дни Священного Коронования Императора Александра I Павловича.

Отцом И.Л. Татищева был Граф Леонид Алексеевич Татищев (1827 – 1881), сочетавшийся браком в 1855 году с Екатериной Ильиничной Бибиковой (1836 –

1916) от которой имел нескольких детей: сыновей Александра (1856 – 1881), Илью (1859 – 1918) и дочь Елену (р. 1861).

В сентябре 1877 года Илья Татищев сдает экзамены в Пажеский Е.И.В. Корпус, по окончании которого в августе 1879 года получает свой первый офицерский чин Корнета и направляется для дальнейшего продолжения службы в Лейб-Гвардии Гусарский полк Его Величества полк.

До 1895 года он прослужил в этом полку, постепенно продвигаясь по службе по должности и в чинах: 8.08. 1879 – Корнет, 17.04. 1883 – Поручик, 3.04. 1886 – Штаб-Ротмистр, 19.04. 1889 – Ротмистр.

9 мая 1885 года Поручик Граф И.Л. Татищев повышается по службе и назначается на должность Адъютанта Командира 2-й Гвардейской кавалерийского дивизии, входящей в состав Гвардейского Корпуса под командованием Генерал-Лейтенанта В.Ф. Винберга.

Проходя службу в этой должности, он 3 апреля 1886 года производится в чин Штаб-Ротмистра, а еще через три года (19.04. 1889) в  следовавший за таковым чин Ротмистра.

10 апреля 1890 года Ротмистр Граф И.Л. Татищев назначается на должность Адъютанта Главнокомандующего войсками Гвардии и Санкт-Петербургского Военного округа Великого Князя Владимира Александровича – третьего сына Императора Александра II.

Прослужив лет на этой должности более пяти, Граф И.Л. Татищев 6 декабря 1895 года получает чин Полковника, а 1903 году награждается Орденом Св. Владимира III-й степени.

Начиная с 11 ноября 1905 года, Полковник Граф И.Л. Татищев состоит в должности Личного Адъютанта Великого Князя. И вполне возможно, что военная карьера Графа И.Л. Татищева так бы и закончилась на этой, не сколько престижной, сколько ответственной должности, требующей некоего дара дипломата (Великий Князь Владимир Александрович обладал весьма сложным и противоречивым характером), если бы не одно но…

В 1905 году сын Великого Князя – Великий Князь Кирилл Владимирович, без благословения на то Государя, сочетался браком с Герцогиней Гессенской Викторией Мелитой, ранее состоявшей в браке с родным братом Государыни Императрицы Александры Федоровны Великим Герцогом Гессенским и Рейнским  Эрнстом-Людвигом.

Оскорбленный решением о высылке своего сына за границу и лишением его прав Члена Императорского Дома, Великий Князь Владимир Александрович, состоявший и без того в натянутых отношениях, как с бывшим Императором Александром III, так и со сменившим Его Государем Императором Николаем II, высказал Ему свои обиды. А после не понимания последним таковых, подал в отставку. На его место был сразу же назначен Великий Князь Николай Николаевич (младший), который в силу своей чрезмерной заносчивости, не нашел возможности оставить в прежних должностях офицеров, состоявших при прежнем Главнокомандующем, в числе которых оказался и Полковник Граф И.Л. Татищев, уволенный с должности 6 декабря 1905 года.

Однако судьба оказалась к Графу И.Л. Татищеву на редкость благосклонной.

В этот же день, Высочайшим Повелением он был произведен в Генерал-Майоры и назначен на должность Генерал-Майора Свиты Е.И.В.

Но полученный чин и ко многому обязывал. Ибо  с его получением Граф И.Л. Татищев был вынужден выехать в Германию в качестве личного представителя  Государя Императора Николая II Александровича при особе германского Кайзера Вильгельма II. Находясь при германском Императорско-Королевском Дворе, граф И.Л. Татищев раскрывает в себе недюжинные способности не только царедворца, но и дипломата. Но помимо этого, он, как опытный кадровый военный, негласно собирает необходимые разведывательные сведения о германских вооруженных силах.

Такая важнейшая работа не могла быть не отмечена Государем, который в 1910 году удостаивает его Орденом Св. Анны 1-й степени, а также должностью Генерал-Адъютанта, после чего в 1913 году вновь награждает его Орденом Св. Владимира 2-й степени. 

В Германии граф И.Л. Татищев находился до 15 апреля 1914 года, после чего по собственной просьбе был отозван в Санкт-Петербург, где вышел в отставку, продолжая, тем не менее, оставаться при Особе Государя Императора Николая II.

В годы Первой мировой войны, Граф И.Л. Татищев состоял при  Верховном Начальнике Санитарной и Эвакуационной части Российского Общества Красного Креста, а с началом Февральской Смуты явился в Царское Село, чтобы быть ближе к находящемуся под арестом Государю.

По своей натуре, Граф И.Л. Татищев был добрым и обаятельным человеком. А посещавший в Царском Селе Августейшую Семью, незадолго до Ее отъезда в Тобольск, Министр-Председатель А.Ф. Керенский даже отметил этот факт во время своего допроса в Париже следователем Н.А. Соколовым:

«Царю не делалось никаких стеснений в выборе тех лиц, которых он хотел видеть около себя в Тобольске. Я хорошо помню, что первое лицо, которое Он выбрал, не пожелало быть с Ним и отказалось. Я положительно это удостоверяю. Кажется, таким лицом был Флигель-Адъютант Нарышкин. Тогда царь выбрал Татищева. Татищев согласился. Я нахожу нужным, чтобы было Вами, г.[-н] Следователь, отмечено следующее: Татищев держал себя вообще с достоинством, вообще, как должно, что тогда в среде придворных было редким исключением» .

Однако показания А.Ф. Керенского все же  требуют некоторого пояснения.

Дело в том, что когда выяснилось, что Обер Гоф-Маршал Императорского Двора Граф П.К. Бенкендорф не сможет поехать в тобольскую ссылку из-за болезни жены, Государь предложил сопровождать Его Своему другу детства «Кире» (бывш. Помощнику Начальника Военно-Полевой Канцелярии Императора Николая II и  Начальнику Главной Квартиры Императорского Двора Флигель-Адъютанту Генерал-Майору  К.А. Нарышкину), на что последний попросил дать ему на обдумывание 24 часа.  Услышав это, Государь отказался от его дальнейших услуг и сделал аналогичное предложение графу И.Л. Татищеву, на которое тот охотно согласился. 

Из сказанного выше стало понятным, что не принадлежавший к числу придворных граф И.Л. Татищев попал в число сопровождающих Государя лиц, что называется, волею случая.

Позднее, будучи арестованным и находясь в камере Екатеринбургского Исправительного Дома, он, рассказывая об этом случае, содержавшимся вместе с ним нескольким офицерам, пояснял:

«На такое Монаршее благоволение могла ли у кого-либо позволить совесть дерзнуть отказать Государю в такую тяжкую минуту? Было бы не человечески черной неблагодарностью за все благодеяния идеально доброго Государя даже думать над таким предложением; нужно было считать его за счастье» .    

Не менее интересные детали назначения графа И.Л. Татищева в качестве сопровождающего  Государя лица в чине Флигель-Адъютанта, описывает в своей книге и М.К. Дитерихс:

«…Керенский предложил бывшему Царю выбрать одного из следующих лиц: Воейкова, или Нилова, или Нарышкина, или Татищева, о чем Керенский послал уведомить последнего помощника комиссара Министерства Двора Павла Михайловича Макарова. Макаров приехал к Татищеву, объявил Илье Леонидовичу, что он назначен сопровождать Государя в Тобольск. На это заявление Татищев спросил: «Что, это распоряжение Правительства или приказ Государя?»

«Желание Государя», – ответил Макаров».

«Раз Государь желает этого, мой долг исполнить волю моего Государя», – сказал Татищев, и в тот же день присоединился к свите, уже состоявшей при Царской Семье» .

Описанную М.К. Дитерихсом картину дополняют воспоминания дочери Е.С. Боткина Татьяны, которая так рассказывает об этой встрече:

«Кроме Кобылинского, был назначен комиссар по гражданской части Макаров, пробывший два года на каторге и говоривший что он социал-революционер, и это заявление повергло всех, в особенности Илью Леонидовича Татищева, в величайшее недоумение. Высокого роста, с тонкими чертами красивого лица, прекрасно одетый, гладко причесанный, с полированными ногтями, он с первого взгляда производил впечатление человека из хорошей семьи и отнюдь не зараженного новыми идеями. Не знаю, за что он был на каторге. (…)

Татищев до войны состоял при Императоре Вильгельме, а после жил в Петрограде, изредка неся дежурства в Царском Селе. Макаров был послан к нему Керенским объявить желание Государя Императора. Макаров сразу произвел на Татищева чрезвычайно приятное впечатление и заинтересовал его вниманием знатока, с которым рассматривал старинные вещи.

 – Какой Вы партии? – спросил Татищев.

– Социал-революционер.

На это Татищев рассмеялся и сказал:

– Вы такой же социалист-революционер, как и я» .  

После того, как Государь подтвердил, что будет очень счастлив, если генерал И.Л. Татищев пожелает разделить с Ним заточение, у него оставались, буквально, считанные часы для обустройства личных дел. Посему он успел в Царское Село как раз к отходу поезда. 

Выбор Государя оказался очень удачным, так как Граф Татищев, как отмечала всё тот же М.К. Дитерихс был человеком «с христианской душой и кротким характером» , которого все за время его пребывания в Тобольске искренне полюбили.     

        «С большим внутренним запасом духовных сил, – писал М.К. Дитерихс далее, – он умел быть всегда спокойным, ровным, внося бодрость в окружающих и стараясь различными рассказами и воспоминаниями сокращать долгие досуги томительных дней заключения в Тобольске» .

     Еще один, весьма, характерный штрих к портрету графа И.Л. Татищева описывает Пьер Жильяр в своем дневнике, размещенном на страницах  его книги воспоминаний:

 

"Пятница  15  ф е в р а л я".

 (…) За вечерним чаем у их Величеств генерал Татищев выразил свое удивление при виде того, насколько тесно сплочена и проникнута любовью семейная жизнь Государя, Государыни и их детей. Государь, улыбаясь, взглянул на Государыню:

 – Ты слышишь, что сказал только что Татищев?

Затем, с обычной своей добротой, в которой проскакивала легкая ирония, он добавил:

– Если Вы, Татищев, который были моим генерал-адъютантом и имели столько случаев составить себе верное суждение о нас, так мало нас знали, как вы хотите, чтобы мы с государыней могли обижаться тем, что говорят о нас в газетах» .  

Глядя на живущую в мире и согласии Царскую Семью, все те, кто разделил с Нею добровольное заточение, старалось, как могли, подражать Ей в этом. Но девять месяцев неволи, неизвестное будущее и бесконечная «зеленая тоска» периодически приводили к всякого рода спорам, трениям и просто открытым ссорам. Наблюдая все это, Граф И.Л. Татищев неоднократно брал на себя роль некоего миротворца, призывая ссорившихся: «Не надо мельчать, не надо мельчать» , а затем, чтобы разрядить атмосферу принимался рассказывать какую-нибудь историю из своей личной жизни. Его, всякий раз, слушали с благодарностью, однако, не сдерживая улыбок на лице, так как истории эти всякий раз им повторялись и давно уже были всем хорошо известны. И, тем не менее, слушая их, хотя и в который раз, нервный накал страстей потихоньку спадал и в «Доме Свободы» вновь воцарялся мир и порядок.

Проживая в этом доме, Графа И.Л. Татищева разместили в одной комнате с Князем В.А. Долгоруковым, что доставляло обоим определенное неудобство, так как первый был проникнут духом христианского милосердия, а второй, – наоборот, очень резко осуждал всех и вся.

«Долгоруков рассуждал о политике не очень умно, – вспоминала Т.Е. Боткина, –  делал всевозможные умозаключения, выводившие Татищева из себя» .    

Однако будучи беззаветно преданным Царской Семье, оба эти человека, как могли, старались облегчить дни Ее пребывания в Тобольске.

Так, к примеру, они не раз в тайне от Августейших Узников выдавали за своей подписью расписки в получении денег, которые брали в долг у именитых тобольчан с целью приобретения продуктов питания, в дополнение к отпускаемым Царской Семье по солдатскому пайку, на который та была переведена после Октябрьского переворота.

Приезд Графа И.Л. Татищева в Екатеринбург был для него, помимо всего прочего, и в какой-то мере знаковым событием, ибо город этот по указу Императора Петра I был основан в 1721 году его знаменитым предком Василием Никитичем Татищевым.

 

Но властители «Красного Урала» не посчитались с этим обстоятельством и, как нам уже известно, прямо с поезда доставили его в Тюрьму № 2, где поместили в одну камеру с А.А. Волковым.

Стараясь хоть как-то облегчить условия их содержания, заместитель Начальника тюрьмы, бывший Ротмистр Пермского ГЖУ П.П. Шечеков (занимавший эту должность еще до 1917 года) разрешил им приобретать пищу за свой счет. Но оба заключенных от этого отказались, так как своих денег у них не было. А те, принадлежавшие Царской Семье, которые граф И.Л. Татищев для удобства разделил вместе с князем В.А. Долгоруковым, им не принадлежали, а значит, были неприкосновенны.

Еще в Тобольске, Граф И.Л. Татищев в разговоре с П. Жильяром сказал ему: «Я знаю, что не выйду из этого живым. Я молю только об одном – чтобы меня не разлучали с Государем и дали мне умереть вместе с ним»… 

И надо сказать, что, произнося эти слова Илья Леонидович, что называется, точно в воду смотрел…

Из книги воспоминаний А.А. Волкова «Около Царской Семьи»:

«Около 25 мая старого стиля в камеру вошли два надзирателя и попросили Татищева в контору, сказав, что в конторе его ожидает вооруженная стража. Татищев побледнел. Надзиратели показали ему бумагу, в которой было написано: «Высылается из пределов Уральской области». Мы попрощались с Татищевым, и его увели. Он оставил прекрасное меховое пальто, просил меня отослать его тетке, которую он очень любил. Я подумал, как трудно мне будет сохранить это пальто. Затем мне пришло в голову, что это пальто будет нужно самому высылаемому Татищеву. Пальто это я возвратил ему, уже находившемуся в конторе.

На другой день жена надзирателя говорила, что Татищев расстрелян. Расстрелян возле самой тюрьмы. Опознали его по английскому пальто. Желая навести точные справки, мы обратились к начальнику тюрьмы, который поговорил об этом с доктором, обещавшим удостовериться лично. Осмотрев расстрелянного, доктор не признал в нем Татищева. С той поры о Татищеве я не имею никаких сведений. Убит он в Перми или же где-либо в другом месте –  я не знаю» .

Зато читатель, благодаря оставленным Г.П. Никулиным воспоминаниям, прекрасно знает, как трагически оборвалась жизнь Ильи Леонидовича.

Прошли годы. Но память о Верном Сыне Отечества И.Л. Татищеве не стёрлась из людской памяти.

Решением Священного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви Заграницей Граф Илья Леонидович Татищев был причислен к лику Святых Новомучеников Российских от власти безбожной пострадавших и наречён именем Святого Мученика Воина Илия.

ГЕНДРИКОВА АНАСТАСИЯ ВАСИЛЬЕВНА

Личная Фрейлина Государыни Императрицы Александры Федоровны Графиня Анастасия Васильевна ГЕНДРИКОВА родилась 23 июня (5 июля) 1888 года в городе Волочанске Харьковской губернии.

До 1917 года род Графов Гендриковых был внесен в 5-ю часть Дворянской Родословной Книги Харьковской губернии.

Родоначальником этого графского рода был Симон Леонтьевич (Симон-Гейнрих) Гендриков (1672 – 1728), женившийся на родственнице Императрицы Елизаветы I Петровны Христине  Самуиловне Скавронской (1687 – 1729), за что их дети – Андрей (1715 – 1748), Иван (1719 – 1778), Марфа (1727 – 1754) и Мария (1723 – 1756) в 1742 году Высочайшим Повелением Государыни Императрицы Елизаветы I Петровны были произведены в графское Российской Империи достоинство.

По своему генеалогическому древу Графиня А.В. Гендрикова восходит к Графу Александру  Ивановичу Гендрикову (1807 – 1881) – Обер-Шенку Высочайшего Двора, который имел в браке двух сыновей: Степана (Стефана) (1832 – 1901) – Обер-Форшнейдера Высочайшего Двора и Василия.

Получив военное образование, Граф Василий Александрович Гендриков (1857–

1912), проходил службу в кавалерии.  Но военная карьера не сложилась по состоянию здоровья, и в 1884 году он вышел в отставку в чине Штаб-Ротмистра. Уехав в уездный Волочанск Харьковской губернии, Граф В.А. Гендриков

  поселяется там в своем родовом имении, которое досталось ему от покойного отца.

Будучи человеком кристальной честности, он довольно быстро завоевывает авторитет среди местного дворянства, которое уже в 1885 году избирает его Предводителем Волочанского Уездного Дворянства.

В 1886 году Граф В.А. Гендриков знакомится Княжной Софьей Петровной Гагариной, в браке с которой у них рождаются четверо детей: сын Пётр (1883), дочь Александра (1885), сын Александр (1886) и дочь Анастасия (1888).

В 1900 году  Граф В.А. Гендриков приглашается ко Двору Е.И.В., где получает место Обер- Церемониймейстера.

Перебравшись на жительство в Санкт-Петербург и Царское Село, Графу А.В. Гендрикову, благодаря своей должности, без труда удается получить рекомендации, необходимые для поступления его дочери Анастасии в Смольный Институт  Благородных Девиц.

Окончив это учебное заведение, Графиня А.В. Гендрикова насколько лет живет при Высочайшем Дворе вместе с родителями. А её мать – Графиня Софья Петровна вскоре становится близкой подругой Императрицы Александры Федоровны, дружба с которой продолжалась до самой ее смерти, последовавшей в 1916 году от какой-то неизлечимой болезни, приносившей ей глубокие страдания.

С самого раннего детства, Графиня А.В. Гендрикова отличаясь необычайно добрым и сердечным характером, который унаследовала от своей матери и который с самых первых дней проживания семьи Гендриковых рядом с Царской Семьей просто не могла не заметить Государыня Императрица Александра Федоровна.

И поэтому нет ничего удивительного в том, что в 1910 году Она приглашает 22-х летнюю Настеньку (так Государыня звала свою любимицу) занять место Своей Личной Фрейлины. Ежедневные общения Настеньки с Государыней еще больше убеждают Ее в правильности Своего выбора, а кроткий нрав Графини и ее глубокая Вера в Господа, сближают этих двух женщин еще больше, вследствие чего между ними завязывается самая нежная дружба, постепенно перешедшая во взаимное обожание друг друга в самом чистом и прекрасном  смысле этого слова.

В марте 1912 года семью Гендриковых посещает несчастье: от сердечного приступа умирает её глава – 58-летний Граф Василий Александрович.

Но на этом испытания, выпавшие на долю молодой графини не закончились. Прекрасная светлая жизнь в семье, костюмированные балы и счастливая семейная жизнь отошли в далёкое прошлое. И постепенно Настенька научилась принимать как должное, преследующую её, почти непрерывную цепь испытаний и потерь, каждое из которых (начиная со смерти родителей) стало своеобразной ступенькой её восхождению к подвигу Мученичества.

Вскоре после смерти отца, ей на протяжении нескольких лет пришлось ухаживать за разбитой параличом больной матерью, которая не смогла пережить смерть своего супруга. Болезнь Софьи Петровны протекала в крайне тяжелой форме: она постепенно умирала на глазах у дочери.

Ближе к середине сентября 1916 года Софья Петровна умерла и Настенька осталась круглой сиротой.

«Я почувствовала, что надо держаться, что надо улыбнуться, а не плакать, – писала она после смерти матери в своём дневнике, – чтобы не препятствовать душе её вернуться туда, куда она давно стремилась…»     

Теперь, пожалуй, её единственной опорой стала Вера Господня и Государыня Александра Фёдоровна, которая никогда не забывала о своей любимице.

«Пригласи как-нибудь Настеньку, ей так одиноко…» – писала Государыня Дочери, Великой Княжне Марии Николаевне .

Верная своему служебному долгу, Графиня А.В. Гендрикова продолжала нести свою службу при Высочайшем Дворе. Но теперь, когда светская жизнь потеряла для неё всякий смысл, она всё более и более задумывалась над вечными ценностями, находя в них выход из душевного тупика, передавая себя Господу «с полным доверием, что Он лучше знает, кому и когда надо».

И действительно, вся последующая жизнь Анастасии Васильевны озарилась высоким светом самоотверженной работы и деятельности для других людей. Она пошла по пути мысли, заложенной в ее духовном миросознании Государыней, не по чувству долга или обязанности, а потому, что уже иначе она не могла и мыслить. Все более и более в ней стало крепнуть душевное спокойствие, равновесие чувств, ясность мысли и добровольная покорность перед волей Божьей. Она стала на  истинный путь служения любви во Христе, который привел ее к мученическому, но желанному ею венцу за Тех, Кому она окончательно отдала свою душу на земле.

События Февральской смуты застали Графиню А.В. Гендрикову по пути в Ялту, куда она срочно выехала, чтобы навестить свою заболевшую сестру Александру (Иночку). Но прибыв в Севастополь, она узнаёт о произошедших в Петрограде событиях и, так и не повидав сестру, возвращается обратно в Царское Село.

И, надо сказать, что её возвращение было, что называется ко времени.

8(21) марта 1917 года, за два часа до того, как Александровский Дворец по приказу Генерал-Лейтенанта Л.Г. Корнилова стал тюрьмой для всех тех, кто пожелал в нём остаться, Графиня А.В. Гендрикова вновь приступила к своим служебным обязанностям, записав в своём дневнике: «Слава Богу, я успела приехать вовремя, чтобы быть с Ними».

И воистину: благодарить Господа за возможность быть арестованной – редкое встречаемое чувство, не говоря уж о том, сколь редкое это человеческое качество.  

А когда по постановлению Временного Правительства Августейшая Семья должна была последовать в далекий Тобольск, она без колебаний последовала за Ней, даже не предполагая, что

всего через каких-то десять месяцев, именно из этого сибирского города начнется ее скорбный путь на Уральскую Голгофу.

По прошествии лет, брат Настеньки Граф А.В. Гендриков, вспоминал:

«Как  живой стоит в памяти образ покойной сестры, когда накануне  отъезда в Тобольск, уходя, она махнула мне рукой на прощание. Сердце подсказывало, что больше мы с ней в этом мире не встретимся».

Находясь около Царской Семьи, как в Царском Селе, так и в Тобольске, Государыня из-за невозможности личных встреч, зачастую обменивалась с Настенькой письмами в виде записочек. А Графиня А.В. Гендрикова, движимая бесконечной любовью к Государыне, всегда была Её верным утешителем.

Но и «тобольский период» не принёс в душу Настеньки желанного успокоения.

Чтобы быть ближе к Царской Семье, Графиня А.В. Гендрикова, с разрешения комиссара Временного Правительства В.С. Панкратова некоторое время выступает в роли учительницы, обучая Русской истории младших Великих Княжон.

Все основные события, происходившие в Тобольске, Анастасия Васильевна заносила в свой личный дневник, привычка вести который у неё завелась в 1906 года. Её последний дневник за 1918 год  был впоследствии  приобщён к материалам дела в качестве одного из вещественных доказательств .  А его содержание – бесценная живая хроника событий тех далёких дней.

Накануне своего отъезда в Екатеринбург, Графиня А.В. Гендрикова написала братьям последнее в своей жизни письмо, датированное 5 (18) мая. А о её смерти они узнали много позже, весной 1919 года…  

После увоза части Государя и Государыни в Екатеринбург, наиболее верные слуги ждали того дня, когда все они смогут вновь воссоединиться с Царской Семьёй. И поэтому все они с большой надеждой встретили известие о том, что желающие сопровождать Августейших Детей могут отправиться в путь на том же самом пароходе «Русь», который доставит их до Тюмени, откуда всем им предстоит уже поездом добраться до Екатеринбурга. 

О пути следования из Тобольска в Екатеринбург, довольно подробно было сказано в предисловии к настоящей части данной работы. Посему, останавливаться на нём ещё раз не имеет никакого смысла.

А вот о последних днях Графини А.В. Гендриковой также известно из воспоминаний А.А. Волкова:

Наступило время, когда политических заключенных стали в арестантских поездах эвакуировать в западном направлении. Дошла очередь и до нас троих: меня, Гендриковой и Шнейдер. Чемодуров остался в Екатеринбургской тюрьме. Привели нас в контору, где ожидали двое каких-то людей с портфелями. Первым привели меня, женщин же ожидали довольно долго: они обе были больны. Посадили нас на извозчичьи пролетки и привезли в помещение одной из прежних гостиниц, где теперь помещались какие-то учреждения . Здесь нас принял некто, одетый в солдатскую форму, переписал и отпустил. На вопрос, куда нас повезут, он ответил:

– Или к семье (подразумевается, царской), или в Москву. (Это происходило 11 (24) июля, когда царская семья была уже убита). Усадили нас снова на тех же извозчиков: на одного Шнейдер и Гендрикову, на другого –  меня с невооруженным солдатом. Привезли на вокзал. Солдат сказал, чтобы мы остались на извозчиках, он же пойдет искать наш вагон. Стало темнеть. Сидя на пролетке, я думаю: «Куда-то везут, видимо, не миновать смерти».

 

Слез с извозчика, подошел к Шнейдер и Гендриковой и тихо говорю:

– Слезайте.

Они делают знаки, что отказываются. Вернулся солдат, побранился, что нет никакого порядка, никто ничего не знает. Вновь отправился искать поезд. Я опять предложил моим спутницам сойти с экипажа и тихонько уйти. Они не согласились. Без них же уйти я не решился, опасаясь, что Гендрикову и Шнейдер, тотчас после моего бегства, расстреляют.

Возвратился солдат и повел нас в арестантский вагон, который уже был полон народом из нашей Екатеринбургской тюрьмы.

Была здесь княгиня Елена Петровна, ездившая повидаться с мужем, князем Иоанном Константиновичем, бывшим в Алапаевске. Узнав, что ее муж и другие алапаевские узники переведены на тюремный режим, Елена Петровна не хотела уезжать из Екатеринбурга. Тогда из гостиницы ее доставили в тюремный вагон. С княгиней вместе была арестована и сербская миссия в составе майора Мичича, солдат Милана Божича и Абрамовича. Секретарем миссии состоял С. Н. Смирнов».

Простояв на запасных путях более суток, поезд с вагоном в котором находилось 35 арестантов, наконец-то был отправлен и прибыл в Пермь. (Причем, старшим над конвойной командой, сопровождавших этих арестованных был, никто иной, как сотрудник Уральской ОблЧК  Г.И. Сухоруков, накануне принимавший участие в сокрытии трупов Царской Семьи и Её слуг.)   

Находясь в бывшем Пермском губернском тюремном замке, Графиня Королевна Сербская Елена Петровна, Графиня А.В. Гендрикова и Е.А. Шнейдер были помещены в одну камеру, расположенную в его башне, в которой ранее содержались особо опасные политические преступники.

7 августа 1918 года Чрезвычайный Комиссар Пермской Губ. ЧК Воробцов направил в Совнарком РСФСР телеграмму в которой испрашивал дальнейших действий в отношении, содержащейся в тюрьме «прислуге Романовых», ходатайствующей об освобождении.

В своей ответной депеше на этот запрос, Председатель ВЦИК Я.М. Свердлов, предлагал пермским чекистам действовать по своему усмотрению «согласно обстоятельствам». А это означало лишь одно: расстрел без суда и следствия…  

Вследствие этого «руководства к действию», расстрелы лиц, содержащихся в Пермской гу­бернской тюрьме, к исходу лета 1918 года заметно участились, что, конечно же, не могло не отразиться на общем душевном состоянии всех находящихся в этой камере узников, с минуты на минуту ожидавшей своего вызова на казнь. Не способствовали также улучшению настроения и условия их содержания, в отсутствии каких-либо средств элементарной личной гигиены.

Так, по воспоминаниям дочери Е.С. Боткина Татьяны, Графиня А.В. Гендрикова, не имевшая при себе никаких личных вещей «…сама стирала свое белье под краном, причем, имея только одну смену белья, она, стирая блузу, надевала рубашку, а стирая рубашку, надевала блузу.

Однажды ее вызвали к комиссарам:

 – Отчего Вы не попросите Ваши вещи? — спросили ее.

– Мне ничего не нужно, — спокойно сказала графиня.

– Что Вы хотите?

– Служить Их Величествам до конца дней своих.

– Ах так?

– Да, так.

–Ведите обратно в тюрьму.

Когда после этого пришла стража и велела графине и Екатерине Адольфовне идти за собой, то всем стало ясно, зачем. Графиня встала совсем спокойная и только сказала: «Уже?», но, по-видимому, потом она поверила словам красноармейцев, объявивших, что их просто переводят в другую тюрьму».

Рассказ Т.Е. Мельник-Боткиной добавляет ещё одна выдержка из книги М.К. Дитерихса:

«Администрация тюрьмы, куда были заключены Княгиня Сербская, графиня Гендрикова и Е. А. Шнейдер, в пределах возможного, старалась облегчить заключенным женщинам их положение: разрешила приобретать изредка молоко и давала для чтения получавшиеся в тюрьме газеты. Наибольшую бодрость в тяжелом тюремном заключении проявила графиня Гендрикова, которая иногда даже пела, дабы развлечь тоску сильно грустившей по мужу Княгини Елены Петровны. Большой недостаток ощущался в белье; приходилось носить мужское тюремное белье, так как никаких своих вещей при заключенных не было. Все вещи Гендриковой и Шнейдер были отобраны советскими главарями еще в Екатеринбурге и хранились в помещении областного совдепа, где, как упоминалось выше, вещи при бегстве советской власти из города были раскрадены как самими главарями власти, так и различными маленькими служащими совдепа. Остается только непонятным, почему советские власти, предрешив судьбу несчастных своих жертв, так медлили с окончательным приведением в исполнение своих намерений и томили бедных заключенных, заставляя их переживать моральные пытки, в тысячу раз более изуверские, чем пытки в застенках в самые темные времена средних веков».

О том, как прошли последние часы земной жизни Графини Анастасии Васильевны Гендриковой и Гоф-лектрисы Е.А. Шнейдер нам, живущим сегодня, стало известно из материалов следствия, контроль за проведением которым осуществлял, уже неоднократно упоминаемый Генерал-Лейтенант М.К. Дитерихс.

«4 сентября 1918 года, – писал он в своей книге «Убийство Царской Семьи и других Членов Дома Романовых на Урале», – отношением за № 2523, губернский чрезвычайный комитет потребовал присылки в арестный дом графини А. В. Гендриковой, Е, А. Шнейдер и камердинера Волкова. Всех их собрали в конторе тюрьмы и предложили им захватить с собой вещи, какие у кого были. Это дало повод Анастасии Васильевне высказать предположение, что их поведут на вокзал для перевозки в другое место. В конторе тюрьмы их передали под расписку конвоиру от комитета, по фамилии Кастров.

В арестном доме, в комнате, в которую их ввели, было собрано еще восемь других арестованных (в том числе жена полковника Лебеткова и Егорова) и 32 вооруженных красноармейца, во главе с начальником, одетым в матросскую форму.

Была глухая ночь, лил дождь. Всю партию в 11 человек (6 женщин и 5 мужчин) забрал матрос с конвоем и повел куда-то, сначала по городу, а затем на шоссе Сибирского тракта. Все арестованные несли сами свои вещи, но, пройдя по шоссе версты 4, конвоиры стали вдруг любезно предлагать свои услуги – понести вещи: видимо, каждый старался заранее захватить добычу, чтобы потом не пришлось раздирать ее впотьмах, в сумятице, и делить с другими.

Свернули с шоссе и пошли по гатированной дороге к ассенизационным полям. Тут Волков понял, куда и на какое дело их ведут, и, сделав прыжок вбок через канаву, бросился бежать в лес. По нём дали два выстрела; Волков споткнулся и упал. Это падение красноармейцы сочли за удачу выстрелов и прошли вперед. Однако Волков не был задет, он вскочил и снова побежал; ему вслед дали еще выстрел, но в темноте опять не попали. Через 43 дня скитания по лесам Волков вышел на наши линии и благополучно избег ожидавшей его участи.

Всех остальных привели к валу, разделявшему два обширных поля с нечистотами; несчастные жертвы поставили спиной к конвоирам и в упор сзади дали залп. Стреляли не все, берегли патроны; большая часть конвоиров била просто прикладами по головам...

С убитых сняли всю верхнюю одежду и в одном белье, разделив на две группы, сложили тут же в проточной канаве и присыпали тела немного землей, не более как на четверть аршина.

7 мая 1919 года, через семь месяцев после убийства, тела Анастасии Васильевны Гендриковой и Екатерины Адольфовны Шнейдер были разысканы, откопаны и перевезены на Ново-Смоленское кладбище в Перми для погребения. Перед погребением тела были подвергнуты судебно-медицинскому осмотру.

Тело Е. А. Шнейдер находилось в стадии разложения, но ещё достаточно сохранившимся для осмотра; черты лица оставались легко узнаваемыми, и длинные ее волосы были целы. На теле обнаружена под левой лопаткой пулевая рана в области сердца; черепные кости треснули от удара прикладом, но голова в общем виде осталась ненарушенной.

Тело графини А. В. Гендриковой еще совершенно не подверглось разложению: оно было крепкое, белое, а ногти давали даже розоватый оттенок. Следов пулевых ранений на теле не оказалось. Смерть последовала от страшного удара прикладом в левую часть головы сзади: часть лобовой, височная, половина теменной костей были совершенно снесены и весь мозг из головы выпал. Но вся правая сторона головы и все лицо остались целы и сохранили полную узнаваемость.

Тела Анастасии Васильевны Гендриковой и Екатерины Адольфовны Шнейдер были переложены в гробы и 16 мая погребены в общем деревянном склепе на Ново-Смоленском кладбище. По случайному совпадению могила их оказалась как раз напротив окна камеры Пермской губернской тюрьмы, в которой провели они последние дни своей земной жизни».

По прошествии 53-х лет, решением Священного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви Заграницей Графиня Анастасия Васильевна Гендрикова была причислена к лику Святых Новомучеников Российских от власти безбожной пострадавших и наречёна именем Святой Новомученицы Анастасии  Гендриковой.

ШНЕЙДЕР (ШНАЙДЕР) ЕКАТЕРИНА АДОЛЬФОВНА

О личности Гоф-лектрисы Е.А. Шнейдер вплоть до сегодняшнего имеются весьма отрывочные биографические сведения. 

Так, известно, что  Екатерина Адольфовна Шнейдер (Шнайдер) родилась в 1856 году и до 1884 года преподавала русский язык и словесность в одном из московских пансионатов.

Известно также и то, что Е.А. Шнейдер приходилась племянницей Г.И. Гиршу, состоявшему в должности Лейб-хирурга при Особах Императоров Александра II и Александра III.

Весной 1884 года семья Великого Герцога Гессенского Людвига IV провожала в Россию свою дочь принцессу Гессен-Дармштадскую Елизавету (Эллу), ранее помолвленную с Великим Князем Сергеем Александровичем, родным братом Императора Александра III.

Вместе с принцессой Елизаветой в Россию приехала и ее младшая сестра принцесса Алиса – будущая Государыня Императрица Александра Фёдоровна, которая во время свадебных торжеств, впервые познакомилась со своим будущим женихом Наследником Цесаревичем и Великим Князем Николаем Александровичем.      

Медовый месяц молодые провели не за границей, как это обычно было принято, а в принадлежавшем Великому Князю подмосковном имении Ильинское, которое впоследствии стало любимым местом пребывания Великой Княгини Елизаветы Федоровны.   

 

Сейчас уже можно смело сказать о том, что именно с этого имения  Великая Княгиня начала своё знакомство с Россией, и что именно там было положено начало ее будущего окружения, составившего впоследствии Двор Ея Императорского Высочества Великой Княгини Елизаветы Федоровны.

 

Среди многочисленных придворных, составляющих штат оного, была и Е.А. Шнейдер, попавшая в их число по рекомендации своего дяди Г.И. Гирша и занявшая среди них место учительницы русского языка.

И, надо сказать, что под руководством 28-летней Е.А. Шнейдер, 20-летняя Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна делала просто поразительные успехи в овладении новым для нее русским языком, а равно с ним и в изящной словесности, что позволило ей уже через несколько лет принять участие в любительских спектаклях.

Так, на сцене театра в Царском Селе Элла выступила в роли Татьяны Лариной, а роль пылко влюбленного в нее Евгения Онегина сыграл Наследник Цесаревич Николай Александрович.  

Обучив Великую Княгиню русскому языку и изящной словесности, Е.А. Шнейдер до 1894 года продолжала оставаться в штате её придворных.

В канун приезда в Россию принцессы Алисы, уже в качестве невесты Наследника Цесаревича Николая Александровича, она по рекомендации Эллы едет в Кобург, где за довольно короткий срок обучает Алису Гессенскую русскому языку, а по приезде в Россию занимает аналогичную должность при Дворе будущей Императрицы.

Годы, проведенные Е.А. Шнейдер при Особе Государыни, настолько сблизили этих двух женщин, что каждая из них уже не представляла своей жизни без общества друг с другом.

Впервые Принцесса Алиса упоминает Екатерину Адольфовну в своём письме своему жениху – Наследнику Цесаревичу Николаю Александровичу от 4 мая 1894 года:

«Замок Виндзор, письмо А-3.

(…) Увидишь ли ты фрейлину Шнайдер до того, как она приедет в гости?  Бедная маленькая женщина, надеюсь, она не заблудится в пЕути. Если бы ты смог приехать сюда с ней…» 

Пророчества Принцессы Алисы не сбылись: Екатерина Адольфовна не заблудилась и, доехав до места, буквально, с первых дней их знакомства заняла в её жизни, весьма существенное место:

«Замок Виндзор, 14 мая 1894 года:

(…) Эта милая маленькая женщина настаивает на том, чтобы мы говорили только по-русски, а я стою и улыбаюсь ей, не в состоянии ничего понять… Она попыталась что-то вбить в меня. Через несколько минут она спустится вниз и если снова меня это спросит, о, Боже мой!..» 

Но доставалось, что называется, не только Екатерине Адольфовне, будущая Императрица также взялась за её обучение английскому языку, что также отразила в своих письмах к Ники 4.

«Харрогейт, 26 мая 1894 года:

(…) Гретхен (…) заставляет Шнайдерляйн читать по-английски детские стишки, что весьма уморительно…Они читают  «Дом который построил Джек», и мне это очень мешает писать. Я учу стихотворение Лермонтова по-русски…» 

Как бы там ни было, но уже на следующий год, в своём письме к бабушке Королеве Виктории, родная сестра Принцессы Алисы Элла ( Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна) заметила:

«(…) Аликс делает прогресс в русском языке. Она пишет Ники так красиво и делает очень мало ошибок, и построение фраз вполне правильное…» 

Занятия русским языком продолжались и после свадьбы Принцессы Алисы, готовившейся стать Русской  Императрицей Александрой Фёдоровной.

«(…) Шнайдерляйн (…) приходит каждое утро, – писала 4 февраля 1895 года будущая Государыня Александра Фёдоровна своей сестре Принцессе Виктории Баттенбергской, – и мы с ней усердно занимаемся. А ещё она читает час перед ужином. Ники в это время занят со своими бумагами. У него так много работы, что нам почти не удаётся побывать наедине…» 

Екатерина Адольфовна, которую государыня ласково звала «Шнайдерляйн» или «Трина» (производное от имени Екатерина) стала для Государыни одним из самых близких людей, без советов которой Она уже не принимала никаких, даже мало-мальски решений и без которой Она не мыслила ни одного из Своих путешествий.

Так, в каждую из Своих поездок по Крыму и Финляндии, Она неизменно брала с собой Е.А. Шнейдер, а после рождения Детей, последняя стала при Них, кем-то вроде няньки.

Будучи бездетной, Трина была очень привязана к Царским Детям, и особенно к Великим Княжнам, помощь в воспитании и уход за которыми она осуществляла с их малолетства. А когда те стали подрастать, стала преподавать им немецкий язык.

Великие Княжны также всем сердцем полюбили свою неофициальную воспитательницу (Е.А. Шнейдер не имела официальной должности при Высочайшем Дворе), которую с малых лет звали, не иначе как «Трина», произведя оное имя от ее полного имени Екатерина.

Вспоминая Е.А. Шнейдер, бывший Начальник Канцелярии Министерства Высочайшего Двора и Уделов Генерал-Лейтенант А.А. Мосолов, писал:

«Императрица много страдала в жизни от своей застенчивости и решила приучить дочерей с детства к общению с посторонними людьми. Поэтому, когда Ольге Николаевне минуло 10 лет, то она, равно как и Татьяна и Мария Николаевны, 8 и 6 лет, завтракали за общим столом. К завтракам государыня часто не выходила. Конечно, дети были тут под надзором царя и фрейлин. Хотя и очень живые, за столом они держали себя натурально и мило, вели себя безукоризненно. Серьезнее и сдержаннее всех была Татьяна.

Постепенно главный надзор за детьми перешел к Е.А. Шнейдер. (…)

Долгое время Шнейдер жила при дворе без всякого официального положения. Затем граф Фредерихс  создал для нее должность гоф-лектрисы, считая неудобным сопровождение ею всюду великих княжон без какого-либо придворного звания.

Екатерина Адольфовна была удивительно предана, как государыне, так и детям… (…) Она была очень культурна, исключительно скромна и очень работоспособна. Императрице она служила и секретарем, и гардеробмейстершей. Все покупалось и заказывалось через ее посредство. Была она и учительницей самой государыни по русскому языку, а детей, пока они были маленькими, – по всем предметам. Если кого из княжон надо было куда сопровождать, делала это всегда Екатерина Адольфовна. При этом фрейлен (фройлен. нем. – обращение к незамужней девушке или женщине) Шнейдер отличалась очень ровным характером и удивительной добротой.

Как эта худенькая, кажущаяся слабенькой барышня могла поспевать делать все то, что ей поручали, да еще со всегдашней готовностью, было прямо поразительно» .

Не согласившаяся покинуть Царскую Семью во время Ее содержания под стражей в Царском Селе, Е.А. Шнейдер вместе с другими слугами, добровольно разделившими это заточение, преподавала Великим Княжнам арифметику и русскую грамматику.

А когда Венценосной Семье было объявлено о ссылке в далекую Сибирь, она не колеблясь, выразила желание последовать за Ней.

Находясь в Тобольске, Е.А. Шнейдер вместе со своими горничными Екатериной Живой и Марией Кулаковой проживала в верхнем этаже дома купца-рыбопромышленника Корнилова. Однако ей, практически, ежедневно приходилось посещать «Дом Свободы», где она продолжала проводить занятия по русскому языку с Наследником Цесаревичем Алексеем Николаевичем.

Заслуживает внимание и тот факт, что при разборе вещей, брошенных в помещении бывшего Волжско-Камского банка, в котором с 1918 года размещался Исполком Уральского Облсовета, следствием была обнаружена и изъята «Клеёнчатая записная книжка с дневником от 1 января до 4 мая». Длительное время считалась, что таковая принадлежит Е.А. Шнейдер, хотя на деле оная принадлежала Графине А.В. Гендриковой.

 

В дальнейшем выяснилось, что эта записная книжка принадлежала Екатерине Адольфовне, куда та с относительной регулярностью записывала наиболее интересные события, происходившие в Доме «Свободы» и за его пределами за указанный период 1918 года.

Переживая разлуку со ставшими ей близкими людьми Государем и Государыней, Е.А. Шнейдер до самого последнего дня находилась рядом с Царскими Детьми, поддерживая их своим участием в тяжелые дни разлуки с Родителями.

Вместе с ними отправилась она и в свое последнее путешествие в Екатеринбург, в который прибыла 23 мая 1918 года и где в качестве «гражданина Е.А. Шнейдер» была помещена в Арестный дом (Тюрьму № 2), в котором содержалась до 20 июля 1918 года.

О последних днях и часах земной жизни этой замечательной женщины свидетельствуют сухие строки секретного документа – Докладной записки за № 43 от 17 мая 1919 года, поданной Генерал-Лейтенантом М.К. Дитерихсом на имя Верховного Правителя Адмирала А.В. Колчака,  в которой, в частности, говорится:

«(…) 20 Июля, вместе с Княгиней Еленой Петровной /Сербской/, Гр. Гендрикова и Е. Шнейдер были отправлены в особом вагоне, под усиленной охраной в г. Пермь где, по прибытии, были заключены в Пермскую Губернскую Тюрьму. Одновременно с ними перевезен туда же и Камердинер Алексей Волков.

В ночь на 4-е Сентября /все числа по н.с./, Гр. Гендрикова, Е. Шнейдер, А Волков и ещё восемь других лиц, по постановлению Пермской Чрезвычайной комиссии, были взяты из тюрьмы и отведены в Арестный дом, а оттуда, в ту же ночь, выведены по Сибирскому тракту за 4 версты от города на поля орошения и там, в канаве, убиты. По дороге А. Волкову удалось бежать».

В ночь с 23 на 24 декабря 1918 года части Сибирской Армии Войск Верховного Правителя овладели Пермью, заставив в панике отступить красногвардейские части 3-й Армии Восточного войск. Когда в городе был восстановлен должный порядок, военные власти обратились с просьбой к населению, пережившему власть большевиков, сообщать в Пермский Окружной Суд о всех известных им случаях Красного Террора, для чего по определённым дням и часам два раза в неделю вёл приём граждан специально назначенный для этой цели следователь. Сообщения о нахождении в том или ином месте города и его пригородах означенных жертв сообщались, чуть ли не в каждом номере местных газет «Современная Пермь», «Сибирские стрелки», «Наша газета» и др.  А после того, как сошёл снежный покров, поток оных увеличился, чуть ли не вдвое.

Трупы Графини А.В. Гендриковой и Е.А. Шнейдер были найдены лишь в мае 1919 года, в ходе вскрытия массовых захоронений жертв Красного Террора на месте ассенизационных полей, находившихся в ближайшем пригороде 11.

А вот о том, как были обретены и захоронены останки Графини А.В. Гендриковой и Е.А. Шнейдер, нам расскажет всё та же Докладная записка генерала  М.К. Дитерихса:        

«…2-го Мая сего года, особой комиссией, в присутствии Товарища Прокурора Д. Тихомирова, трупы были отрыты, подвергнуты судебно-медицинской экспертизе и опознанию сведущими лицами и, до моего приезда, временно погребены в общей братской могиле.

14-го сего Мая я посетил место убийства и первоначального погребения названных лиц большевиками. На 4-й версте  от Сибирского тракта определяется вправо бревенчатая дорога, разделяющая надвое громадное поле орошения, залитое ассенизационными нечистотами. С левой стороны этой бревенчатой дороги имеется канава, глубиной в пол-аршина, с валиком, ограждающим дорогу от залива нечистотами. В этой-то канаве, посредине поля орошения, и была произведена казнь, и тут же трупы и был зарыты, для чего сделали выемку земли в четверть аршина глубиной, трупы свалены в кучу по четыре и засыпаны сверху землёй, тоже на одну четверть аршина. С трупов была снята вся верхняя одежда, чулки и башмаки.

16-го сего Мая, на погребение, мною были приглашены также чины тюремной администрации, несшие свои обязанности при большевиках в Пермской губернской тюрьме для опознания жертв. По их показаниям, Княгиня Елена Петровна, Гр. Гендрикова и Е. Шнейдер содержались в одной из комнат тюремной больницы и заботами Начальника тюрьмы /расстрелянного большевиками на другой день/ были обставлены, насколько возможно в том смысле, что кроме хлеба и щей им иногда покупали, за их счёт молока.

При моём осмотре трупов Гр. Гендриковой и Е. Шнейдер я вполне согласился с первоначальным их опознанием тюремным врачом и фельдшером, которые их пользовали в тюрьме. Опознали их также при мне Помощник Пермского Губернского Тюремного Инспектора Н. Грацинский и Помощник Начальника Губернской тюрьмы Н. Бехтерев; подтвердил своё первоначальное показание и вызванный мной тюремный фельдшер Г. Мешковский.

Благодаря тому, что зимой трупы сильно промёрзли, он, сравнительно, ко времени его осмотра, сохранились хорошо. Я сделал с них несколько снимков, а Товарищем Прокурора был составлен законный акт.

В настоящее время тела помещены в более прочные гроба /гроб гр. Гендриковой – оцинкованный, а другого такого же достать не удалось/ и деревянный склеп, в особой могиле на Новом Вознесенском кладбище в Перми. Могилы обнесены загородкой и поставлено два белых креста с наименованием покойниц. Гробы, склеп, загородка, кресты и перепогребение стоили всего 4. 000 рублей, причём на 3.650 рублей у меня имеется счёт Похоронного бюро, устраивавшего гробы, склеп, загородку и кресты; 250 рублей уплачено старшему милиционеру для вознаграждения работавших чинов и людей и 100 рублей возчикам и извозчикам» 

.

До сего времени неизвестно, когда и по чьему приказу исчезли могильные холмы и кресты с именами убиенных женщин с территории кладбища. И это, по всей видимости, ещё одна загадка одного из старейших в Перми некрополя…

 

В 1981 году, решением Священного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви Заграницей Графиня Анастасия Васильевна Гендрикова была причислена к лику Святых Новомучеников Российских от власти безбожной пострадавших и наречёна именем Святой Новомученицы Екатериной Шнейдер.

ЧЕМАДУРОВ ТЕРЕНТИЙ ИВАНОВИЧ

Терентий Иванович Чемадуров родился в 1849 году. (Фамилию этого человека, зачастую, пишут как «Чемодуров», но это неверно.)

Происходил из крестьян села Крупца Крупецкой волости, Путивльского уезда Курской губернии.

Был женат на Екатерине Андреевне, в браке с которой имел дочь Екатерину, рожденную 19 ноября 1891 года.

Как большинство состоящих впоследствии при Высочайшем Дворе слуг, Т.И. Чемадуров, вероятнее всего, сначала проходил воинскую службу в одном из Лейб-Гвардейских полков, где был замечен и приглашен в услужение к Великому Князю Алексею Александровичу – четвертому сыну ИМПЕРАТОРА Александра II и последнему Генерал-Адмиралу ИМПЕРАТОРСКОГО Русского Флота. 

Определен на службу ко Двору Его Императорского Высочества Великого Князя Алексея Александровича Официантом 6 января 1891 года.

1 января 1895 года он был назначен на должность Рейткнехта.

Свои обязанности Т.И. Чемадуров выполнял образцово, за что по представлению Великого Князя был представлен к Серебряной медали «За усердие», которой был удостоен по Высочайшему повелению в 1897 году.

1 мая 1898 года Т.И. Чемадуров был назначен на должность «Исполняющего обязанности Камердинера».

С новыми обязанностями он, видимо, также справлялся весьма неплохо, за что в 1901 году был представлен уже к Золотой медали «За усердие», а 20 мая 1906 года возведен в звание Личного Почетного Гражданина.  

На протяжении более чем 17 лет Т.И. Чемадуров состоял при особе Великого Князя и лишь после его смерти  был уволен от службы с 1 ноября 1908 года.  

Но преданный слуга не был забыт. Ровно через месяц Терентий Чемадуров с соизволения Государя Приказом по Гофмаршальской Части Министерства ИМПЕРАТОРСКОГО Двора и Уделов за № 55 от 1 декабря 1908 года был назначен Камердинером комнат ЕГО  ИМПЕРАТОРСКОГО  ВЕЛИЧЕСТВА  сверх штата, а на аналогичную штатную должность был зачислен лишь 23 ноября 1910 года.

 

В течение многих лет Т.И. Чемадуров сопровождал Государя во всех его поездках, служа Ему верой и правдой, в награду за что 6 апреля 1914 года был возведен в звание Потомственного Почетного Гражданина.

С началом Первой мировой войны Т.И. Чемадуров также сопровождает Государя во всех его поездках а «За особые труды по обслуживанию поездок Е.И.В. в Действующую Армию, в 1915 году  был пожалован Золотой шейной медалью «За усердие», а в 1916 – орденом Св. Станислава 3-й степени.     

После Февральской Смуты Терентий Чемадуров в числе прочих, не пожелавших оставить своего Государя слуг, оставался в Александровском Дворце, после чего 1 августа 1917 года последовал за Царской Семьей в Тобольск.

За свою долгую и беспорочную службу Т.И. Чемадуров  был награжден:

– Серебряной медалью «За усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте (2 января 1897);

– Золотой медалью «За усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте (20 мая 1901);

– Светло-бронзовой медалью «В память 300-летия Российского Императорского Дома Романовых» (21 февраля 1913);

– Золотой медалью «За усердие» для ношения на шее на Станиславской ленте (6 мая 1915);

– Орденом Св. Станислав 3 степени (6.12. 1916).

– Прусским Крестом всеобщего почетного знака (15 марта 1914);

– Гессенским серебряным крестом (15 марта 1914);

Уволен со службы за Упразднением Гофмаршальской Части на основании Приказа Народного Комиссара Имуществ В.А. Карелина от 15 января 1918 года с назначением выплаты единовременного пособия в сумме 650 рублей.

17 (30) апреля 1918 года Т.И. Чемадуров вместе с Царской семьей прибыл в Екатеринбург, где среди прочих пленников был помещен под арест в ДОН.

До 23 (10) мая 1918 года он проживал вместе с Царской Семьёй на положении арестованного. Но так как за означенное время его общее физическое состояние сильно ухудшалось (причиной чему послужила полученная в дороге и перенесенная на ногах простуда) Государь еще накануне приезда Августейших Детей пообещал сильно расхворавшемуся к тому времени Т.И. Чемадурову, что отпустит его к жене в Тобольск, а вместо него возьмет А.Е. Труппа.

В означенный день, старый царский слуга был приглашен в комендантскую комнату, где ему приказали раздеться, чуть ли не догола, после чего самым тщательным образом осмотрели его одежду и личные вещи из-за опасения «налаживания связи с контрреволюционным подпольем».

Однако после того как эта весьма неприятная процедура была завершена, Т.И. Чемадуров, вместо обещанной свободы был посажен в экипаж, но доставлен не на вокзал, а в местную тюрьму.

Находясь там, он был помещен в одну камеру с бывшим камердинером А.А. Волковым, который находился в так называемом «политическом» отделении бывшей тюрьмы, где, кстати говоря, ожидали свой участи и взятые большевиками заложники. (Об этих людях будет сказано немногим ниже.). Но пребывание в Екатеринбургском Исправительном доме (Тюрьме № 1 – Екатеринбургском Тюремном Замке) еще сильнее подорвали здоровье этого пожилого человека, который вскоре был переведён в тюремную больницу. Но, как ни странно, именно это спасло ему жизнь. Покидая город, красные властители намечали новые жертвы, которые должны были быть расстреляны, как наиболее опасные «контрреволюционные элементы». И, видимо, в этой суете о Т.И. Чемадурове просто забыли…(Позднее, сам Т.И. Чемодуров объяснял это другими причинами.)

А вот каким предстаёт образ Т.И. Чемадуров в книге Генерал-Лейтенант М.К. Дитерихса «Убийство Царской Семьи и других Членов Дома Романовых на Урале»:

«Из ворот Екатеринбургской городской тюрьмы, после того как ворвались туда наши добровольцы и освободили заключенных, одним из последних, широко крестясь и блаженно улыбаясь, вышел высокий, сухой, болезненный на вид и сгорбленный старик. Это был Терентий Иванович Чемадуров, камердинер бывшего Государя Императора.

Не такой старый годами, 69 лет, он сильно состарился за последние месяцы от болезни и тюрьмы, где был совершенно забыт большевиками. Выйдя 24 мая больным из дома Ипатьева, куда он попал, сопровождая Государя, Государыню и Великую Княжну Марию Николаевну, привезенных в Екатеринбург 28 апреля, он вместо госпиталя или отправления на родину, как обещали комиссары, был заключен в тюрьму. И тут его все забыли. Совсем забыли. Он знал, что за время его сидения в тюрьме большевики вывели куда-то содержавшихся там же Нагорного и Седнева, а потом Татищева и Долгорукова и, наконец, Гендрикову, Шнейдер, Волкова и сидевшую с ними Княгиню Елену Петровну Сербскую, супругу Князя Иоанна Константиновича.

10 лет пробыл он камердинером у бывшего Государя Императора, а перед этим в той же должности 19 лет при Великом Князе Алексее Александровиче. Вся домашняя жизнь Царя и Его Семьи протекла на его глазах; видел Их и напарадных приемах и в семейном быту; видел Их в величии царствования на троне и в величии страдания – в доме Ипатьева и все существо его прониклось своим Хозяином: «прекрасным семьянином, громадным, неутомимым работником, глубоко религиозным христианином и горячо любившим своего простого, русского человека».

И теперь, выйдя из тюрьмы, шаги его, естественно, направились туда, где он оставил Их в последний раз – на Вознесенский проспект, к дому Ипатьева.

Пришел. Вошел с другими, тоже стремившимися туда; увидел разгром, хаос, пустоту разрушения; увидел кровь, пули и еще кровь, и... задумался.

«А сколько привезли вы сюда с собой вещей Государя?» – спросили его.

«Одну дюжину ночных, одну дюжину денных, одну дюжину тельных шелковых рубашек; три дюжины носков, 200 носовых платков, одну дюжину простынь, две дюжины наволочек, три мохнатых простыни, двенадцать полотенец ярославского холста, четыре рубахи защитных, три кителя, пальто офицерское, пальто солдатского сукна, короткую шубу из романовских овчин, пять пар шаровар, серую накидку, шесть фуражек, шапку зимнюю, семь пар сапог шевровых и хромовых».

«Куда же это все делось теперь?»

Молчал старик и думал...

«Ничего не знаю, – сказал, наконец, – ничего не знаю, что постигло моего Государя и Его Семью»...

Оставшись в Екатеринбурге, Т.И. Чемадуров остановился на квартире бывшего Управляющего Екатеринбургским Отделением Волжско-Камского Банка В.П. Аничкова, которому его рекомендовал бывший слушатель Военной Академии Ротмистр Сотников и который в своей книге «Екатеринбург-Владивосток (1917 – 1922)», вот как описывает свое знакомство с этим человеком:

«Ещё на похоронах жертв большевицкого террора мне указали на высокого человека, одетого в пиджак цвета хаки. Был он в очках, с большой русой бородой. Это оказался камердинер Государя.

 Дня через два после праздника ко мне заехал ротмистр Сотников и попросил от имени группы гвардейских офицеров собрать пять тысяч рублей на расходы по поискам Царской семьи, поскольку он уверен, что не только его семья, но и сам Государь живы и находятся в Перми. К сожалению, такой суммы я дать не мог, а вручил всего полторы тысячи рублей, предложив за остальными обратиться к кому-либо из более состоятельных граждан Екатеринбурга.

Вторая просьба Сотникова заключалась в том, чтобы я приютил у себя Чемодурова, потому что он совершенно без средств и его слишком одолевают газетные репортёры, от которых его надо тщательно оберегать в интересах объективного ведения следствия.

 Я охотно согласился на эту просьбу и поместил Чемодурова как раз в ту комнату, в которой весной жил великий князь Сергей Михайлович.

Таким образом, я был вновь волею судьбы приближен к дому Романовых, но на этот раз я имел дело не с живыми членами династии, а лишь с тенями венценосных мертвецов.

 Дней через пять я уехал со всей семьёй в Самару. Поэтому очень мало виделся с Чемодуровым, обычно целый день пропадавшим у следователя. Вечерами старик очень осторожно (в первые дни он не верил в уничтожение всей семьи), а затем всё смелее и смелее делился со мной воспоминаниями о жизни Царской семьи как до революции, так и во время ссылки Государя. (…)

За месяц до расстрела Царской семьи Терентий Иванович стал прихварывать и по настоянию самого Государя стал просить комиссара временно выпустить его на волю для лечения. Комиссар согласился, но вместо того, чтобы выпустить на волю, заключил в тюремную больницу, откуда впоследствии его перевели в камеру, где помещался граф Илья Леонидович Татищев. (…)

Спасение своё от расстрела Терентий Иванович объяснял чудом. По его словам, был прислан список лиц, подлежащих расстрелу. Список был большой и на одной странице не уместился, отчего фамилия его оказалась написанной на обратной стороне листа. Будто бы по небрежности комиссаров, не перевернувших страницу, когда выкликали заключенных, его не вызвали. Вскоре пришли чехи, и он оказался спасённым. Всё это правдоподобно, но есть и другая версия, сильно меня смущавшая: не был ли Чемодуров в близких отношениях с доктором Деревенко, который, как известно, тоже был выпущен и пользовался большим фавором у большевиков?

Возможно, Чемодуров был ему полезен, давая кое-какие сведения о Царской семье. Когда же вопрос о расстреле был предрешён, дальнейшая слежка стала уже не нужна. Вот и решили спасти старика от расстрела в благодарность за его шпионство.

Но это тягостное обвинение голословно и основано лишь на моих наблюдениях над переменой состояния духа Чемодурова. Мне казалось, что первые два дня он был более подавленным, чем тогда, когда узнал, что расстреляна вся семья и вся прислуга. Мне казалось, что это обстоятельство, за отсутствием свидетелей снимавшее с него все улики, было ему приятно. (…)

 

Я очень сожалею, что недостаточно подробно расспросил его тогда. Но это произошло потому, что, узнав о моих записках, он просил разрешения после моего прибытия из Самары приехать ко мне из Тобольска (куда он намеревался отправиться за женой), чтобы я записал с его слов, шаг за шагом, всю его долгую службу у Государя. Я очень обрадовался этому предложению и, когда вернулся из Самары, дал ему знать о приезде. В своей казённой квартире я с любезного разрешения генерала Домантовича сохранил одну комнату для Терентия Ивановича (в то время каждая комната была на учёте).

 В феврале 1919 года я получил от него телеграмму с просьбой разрешить приехать. Я ответил согласием, но сам уехал в Омск, где слёг в злой инфлюэнце, продержавшей меня около двух недель в постели. Когда же я выздоровел, то узнал, что Терентий Иванович отдал Богу душу.

Уезжая, Чемодуров в знак благодарности за приют подарил моему сыну револьвер системы «Стайер», который и по сие время хранится у него».

Ознакомившись с этим отрывком, сразу же хочется отметить, что выводы В.П. Аничкова в отношении бывшего царского слуги, более чем скоропалительны. Ибо, как мы уже знаем, Т.И. Чемадуров был удалён из дома Ипатьева 23 мая 1918 года, откуда сразу же препровожден в тюрьму. А прибывший в Екатеринбург и остававшийся на свободе доктор В.Н. Деревенко впервые был допущен в ДОН лишь на следующий день. Так что, не только поставлять какие-либо сведения, но и просто хотя бы раз увидеть друг друга, эти два человека просто не могли физически…

Скорее всего, все увиденное настолько подействовало на старика, что он стал слегка не в себе… Так как уже через десять дней, по пути в Тобольск, Т.И. Чемадуров встретил в Тюмени Наставника Наследника Цесаревича Пьера Жильяра, которому, крестясь, с радостью сообщил:

«Слава Богу, Государь, Ее Величество и Дети живы. Расстреляны Боткин и все другие».

И как верно заметил П. Жильяр: «Трудно было понимать Чемадурова, потому что он говорил без всякой связи».

А еще через три месяца Терентий Иванович Чемадуров умер, видимо, не выдержав всех, свалившихся на него потрясений и перенесённых утрат.

Похоронили верного царского слугу на Тобольском городском кладбище, но к настоящему времени могила его не сохранилась.

В числе прибывших в столицу «Красного Урала» с первой партией Августейших Узников был и Т.И. Чемадуров, состоявший в должности Камердинера.

Биографические сведения о нем весьма незначительны и отрывочны, и почти всё, что мы знаем о нем до недавнего времени, ограничивалось сведениями биографического характера, занесенными в протокол Членом Екатеринбургского Окружного Суда И.А. Сергеевым, допросившим его 2/15 – 3/16 августа 1918 года.

Однако  удалось несколько уточнить таковые после ознакомления с такими документами, как «Послужные Списки Придворнослужителей Гофмаршальской Части Министерства ИМПЕРАТОРСКОГО Двора и Уделов» за разные годы, которые хранятся в Российском Государственном Историческом Архиве Санкт-Петербурга.

Терентий Иванович Чемадуров родился в 1849 году. (Фамилию этого человека, зачастую, пишут как «Чемодуров», но это неверно.)

Происходил из крестьян села Крупца Крупецкой волости, Путивльского уезда Курской губернии.

Был женат на Екатерине Андреевне, в браке с которой имел дочь Екатерину, рожденную 19 ноября 1891 года.

Как большинство состоящих впоследствии при Высочайшем Дворе слуг, Т.И. Чемадуров, вероятнее всего, сначала проходил воинскую службу в одном из Лейб-Гвардейских полков, где был замечен и приглашен в услужение к Великому Князю Алексею Александровичу – четвертому сыну ИМПЕРАТОРА Александра II и последнему Генерал-Адмиралу ИМПЕРАТОРСКОГО Русского Флота. 

Определен на службу ко Двору Его Императорского Высочества Великого Князя Алексея Александровича Официантом 6 января 1891 года.

1 января 1895 года он был назначен на должность Рейткнехта.

Свои обязанности Т.И. Чемадуров выполнял образцово, за что по представлению Великого Князя был представлен к Серебряной медали «За усердие», которой был удостоен по Высочайшему повелению в 1897 году.

1 мая 1898 года Т.И. Чемадуров был назначен на должность «Исполняющего обязанности Камердинера».

С новыми обязанностями он, видимо, также справлялся весьма неплохо, за что в 1901 году был представлен уже к Золотой медали «За усердие», а 20 мая 1906 года возведен в звание Личного Почетного Гражданина.  

На протяжении более чем 17 лет Т.И. Чемадуров состоял при особе Великого Князя и лишь после его смерти  был уволен от службы с 1 ноября 1908 года.  

Но преданный слуга не был забыт.

Ровно через месяц Терентий Чемадуров с соизволения Государя Приказом по Гофмаршальской Части Министерства ИМПЕРАТОРСКОГО Двора и Уделов за № 55 от 1 декабря 1908 года был назначен Камердинером комнат ЕГО  ИМПЕРАТОРСКОГО  ВЕЛИЧЕСТВА  сверх штата, а на аналогичную штатную должность был зачислен лишь 23 ноября 1910 года.

В течение многих лет Т.И. Чемадуров сопровождал Государя во всех его поездках, служа Ему верой и правдой, в награду за что 6 апреля 1914 года был возведен в звание Потомственного Почетного Гражданина.

С началом Первой мировой войны Т.И. Чемадуров также сопровождает Государя во всех его поездках а «За особые труды по обслуживанию поездок Е.И.В. в Действующую Армию, в 1915 году  был пожалован Золотой шейной медалью «За усердие», а в 1916 – орденом Св. Станислава 3-й степени.  

   

После Февральской Смуты Терентий Чемадуров в числе прочих, не пожелавших оставить своего Государя слуг, оставался в Александровском Дворце, после чего 1 августа 1917 года последовал за Царской Семьей в Тобольск.

 

За свою долгую и беспорочную службу Т.И. Чемадуров  был награжден:

– Серебряной медалью «За усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте (2 января 1897);

– Золотой медалью «За усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте (20 мая 1901);

– Светло-бронзовой медалью «В память 300-летия Российского Императорского Дома Романовых» (21 февраля 1913);

– Золотой медалью «За усердие» для ношения на шее на Станиславской ленте (6 мая 1915);

– Орденом Св. Станислав 3 степени (6.12. 1916).

– Прусским Крестом всеобщего почетного знака (15 марта 1914);

– Гессенским серебряным крестом (15 марта 1914);

Уволен со службы за Упразднением Гофмаршальской Части на основании Приказа Народного Комиссара Имуществ В.А. Карелина от 15 января 1918 года с назначением выплаты единовременного пособия в сумме 650 рублей.

17 (30) апреля 1918 года Т.И. Чемадуров вместе с Царской семьей прибыл в Екатеринбург, где среди прочих пленников был помещен под арест в ДОН.

До 23 (10) мая 1918 года он проживал вместе с Царской Семьёй на положении арестованного. Но так как за означенное время его общее физическое состояние сильно ухудшалось (причиной чему послужила полученная в дороге и перенесенная на ногах простуда) Государь еще накануне приезда Августейших Детей пообещал сильно расхворавшемуся к тому времени Т.И. Чемадурову, что отпустит его к жене в Тобольск, а вместо него возьмет А.Е. Труппа.

В означенный день, старый царский слуга был приглашен в комендантскую комнату, где ему приказали раздеться, чуть ли не догола, после чего самым тщательным образом осмотрели его одежду и личные вещи из-за опасения «налаживания связи с контрреволюционным подпольем».

Однако после того как эта весьма неприятная процедура была завершена, Т.И. Чемадуров, вместо обещанной свободы был посажен в экипаж, но доставлен не на вокзал, а в местную тюрьму.

Находясь там, он был помещен в одну камеру с бывшим камердинером А.А. Волковым, который находился в так называемом «политическом» отделении бывшей тюрьмы, где, кстати говоря, ожидали свой участи и взятые большевиками заложники. (Об этих людях будет сказано немногим ниже.). Но пребывание в Екатеринбургском Исправительном доме (Тюрьме № 1 – Екатеринбургском Тюремном Замке) еще сильнее подорвали здоровье этого пожилого человека, который вскоре был переведён в тюремную больницу. Но, как ни странно, именно это спасло ему жизнь. Покидая город, красные властители намечали новые жертвы, которые должны были быть расстреляны, как наиболее опасные «контрреволюционные элементы». И, видимо, в этой суете о Т.И. Чемадурове просто забыли…(Позднее, сам Т.И. Чемодуров объяснял это другими причинами.)

А вот каким предстаёт образ Т.И. Чемадуров в книге Генерал-Лейтенант М.К. Дитерихса «Убийство Царской Семьи и других Членов Дома Романовых на Урале»:

«Из ворот Екатеринбургской городской тюрьмы, после того как ворвались туда наши добровольцы и освободили заключенных, одним из последних, широко крестясь и блаженно улыбаясь, вышел высокий, сухой, болезненный на вид и сгорбленный старик. Это был Терентий Иванович Чемадуров, камердинер бывшего Государя Императора.

Не такой старый годами, 69 лет, он сильно состарился за последние месяцы от болезни и тюрьмы, где был совершенно забыт большевиками. Выйдя 24 мая больным из дома Ипатьева, куда он попал, сопровождая Государя, Государыню и Великую Княжну Марию Николаевну, привезенных в Екатеринбург 28 апреля, он вместо госпиталя или отправления на родину, как обещали комиссары, был заключен в тюрьму. И тут его все забыли. Совсем забыли. Он знал, что за время его сидения в тюрьме большевики вывели куда-то содержавшихся там же Нагорного и Седнева, а потом Татищева и Долгорукова и, наконец, Гендрикову, Шнейдер, Волкова и сидевшую с ними Княгиню Елену Петровну Сербскую, супругу Князя Иоанна Константиновича.

10 лет пробыл он камердинером у бывшего Государя Императора, а перед этим в той же должности 19 лет при Великом Князе Алексее Александровиче. Вся домашняя жизнь Царя и Его Семьи протекла на его глазах; видел Их и напарадных приемах и в семейном быту; видел Их в величии царствования на троне и в величии страдания – в доме Ипатьева и все существо его прониклось своим Хозяином: «прекрасным семьянином, громадным, неутомимым работником, глубоко религиозным христианином и горячо любившим своего простого, русского человека».

И теперь, выйдя из тюрьмы, шаги его, естественно, направились туда, где он оставил Их в последний раз – на Вознесенский проспект, к дому Ипатьева.

Пришел. Вошел с другими, тоже стремившимися туда; увидел разгром, хаос, пустоту разрушения; увидел кровь, пули и еще кровь, и... задумался.

«А сколько привезли вы сюда с собой вещей Государя?» – спросили его.

«Одну дюжину ночных, одну дюжину денных, одну дюжину тельных шелковых рубашек; три дюжины носков, 200 носовых платков, одну дюжину простынь, две дюжины наволочек, три мохнатых простыни, двенадцать полотенец ярославского холста, четыре рубахи защитных, три кителя, пальто офицерское, пальто солдатского сукна, короткую шубу из романовских овчин, пять пар шаровар, серую накидку, шесть фуражек, шапку зимнюю, семь пар сапог шевровых и хромовых».

«Куда же это все делось теперь?»

Молчал старик и думал...

«Ничего не знаю, – сказал, наконец, – ничего не знаю, что постигло моего Государя и Его Семью»...

Оставшись в Екатеринбурге, Т.И. Чемадуров остановился на квартире бывшего Управляющего Екатеринбургским Отделением Волжско-Камского Банка В.П. Аничкова, которому его рекомендовал бывший слушатель Военной Академии Ротмистр Сотников и который в своей книге «Екатеринбург-Владивосток (1917 – 1922)», вот как описывает свое знакомство с этим человеком:

«Ещё на похоронах жертв большевицкого террора мне указали на высокого человека, одетого в пиджак цвета хаки. Был он в очках, с большой русой бородой. Это оказался камердинер Государя.

 Дня через два после праздника ко мне заехал ротмистр Сотников и попросил от имени группы гвардейских офицеров собрать пять тысяч рублей на расходы по поискам Царской семьи, поскольку он уверен, что не только его семья, но и сам Государь живы и находятся в Перми. К сожалению, такой суммы я дать не мог, а вручил всего полторы тысячи рублей, предложив за остальными обратиться к кому-либо из более состоятельных граждан Екатеринбурга.

 Вторая просьба Сотникова заключалась в том, чтобы я приютил у себя Чемодурова, потому что он совершенно без средств и его слишком одолевают газетные репортёры, от которых его надо тщательно оберегать в интересах объективного ведения следствия.

Я охотно согласился на эту просьбу и поместил Чемодурова как раз в ту комнату, в которой весной жил великий князь Сергей Михайлович.

Таким образом, я был вновь волею судьбы приближен к дому Романовых, но на этот раз я имел дело не с живыми членами династии, а лишь с тенями венценосных мертвецов.

Дней через пять я уехал со всей семьёй в Самару. Поэтому очень мало виделся с Чемодуровым, обычно целый день пропадавшим у следователя. Вечерами старик очень осторожно (в первые дни он не верил в уничтожение всей семьи), а затем всё смелее и смелее делился со мной воспоминаниями о жизни Царской семьи как до революции, так и во время ссылки Государя. (…)

За месяц до расстрела Царской семьи Терентий Иванович стал прихварывать и по настоянию самого Государя стал просить комиссара временно выпустить его на волю для лечения. Комиссар согласился, но вместо того, чтобы выпустить на волю, заключил в тюремную больницу, откуда впоследствии его перевели в камеру, где помещался граф Илья Леонидович Татищев. (…)

Спасение своё от расстрела Терентий Иванович объяснял чудом. По его словам, был прислан список лиц, подлежащих расстрелу. Список был большой и на одной странице не уместился, отчего фамилия его оказалась написанной на обратной стороне листа. Будто бы по небрежности комиссаров, не перевернувших страницу, когда выкликали заключенных, его не вызвали. Вскоре пришли чехи, и он оказался спасённым. Всё это правдоподобно, но есть и другая версия, сильно меня смущавшая: не был ли Чемодуров в близких отношениях с доктором Деревенко, который, как известно, тоже был выпущен и пользовался большим фавором у большевиков?

Возможно, Чемодуров был ему полезен, давая кое-какие сведения о Царской семье. Когда же вопрос о расстреле был предрешён, дальнейшая слежка стала уже не нужна. Вот и решили спасти старика от расстрела в благодарность за его шпионство.

Но это тягостное обвинение голословно и основано лишь на моих наблюдениях над переменой состояния духа Чемодурова. Мне казалось, что первые два дня он был более подавленным, чем тогда, когда узнал, что расстреляна вся семья и вся прислуга. Мне казалось, что это обстоятельство, за отсутствием свидетелей снимавшее с него все улики, было ему приятно. (…)

Я очень сожалею, что недостаточно подробно расспросил его тогда. Но это произошло потому, что, узнав о моих записках, он просил разрешения после моего прибытия из Самары приехать ко мне из Тобольска (куда он намеревался отправиться за женой), чтобы я записал с его слов, шаг за шагом, всю его долгую службу у Государя. Я очень обрадовался этому предложению и, когда вернулся из Самары, дал ему знать о приезде. В своей казённой квартире я с любезного разрешения генерала Домантовича сохранил одну комнату для Терентия Ивановича (в то время каждая комната была на учёте).

В феврале 1919 года я получил от него телеграмму с просьбой разрешить приехать. Я ответил согласием, но сам уехал в Омск, где слёг в злой инфлюэнце, продержавшей меня около двух недель в постели. Когда же я выздоровел, то узнал, что Терентий Иванович отдал Богу душу.

Уезжая, Чемодуров в знак благодарности за приют подарил моему сыну револьвер системы «Стайер», который и по сие время хранится у него».

Ознакомившись с этим отрывком, сразу же хочется отметить, что выводы В.П. Аничкова в отношении бывшего царского слуги, более чем скоропалительны. Ибо, как мы уже знаем, Т.И. Чемадуров был удалён из дома Ипатьева 23 мая 1918 года, откуда сразу же препровожден в тюрьму. А прибывший в Екатеринбург и остававшийся на свободе доктор В.Н. Деревенко впервые был допущен в ДОН лишь на следующий день. Так что, не только поставлять какие-либо сведения, но и просто хотя бы раз увидеть друг друга, эти два человека просто не могли физически…

Скорее всего, все увиденное настолько подействовало на старика, что он стал слегка не в себе… Так как уже через десять дней, по пути в Тобольск, Т.И. Чемадуров встретил в Тюмени Наставника Наследника Цесаревича Пьера Жильяра, которому, крестясь, с радостью сообщил:

«Слава Богу, Государь, Ее Величество и Дети живы. Расстреляны Боткин и все другие».

И как верно заметил П. Жильяр: «Трудно было понимать Чемадурова, потому что он говорил без всякой связи».

А еще через три месяца Терентий Иванович Чемадуров умер, видимо, не выдержав всех, свалившихся на него потрясений и перенесённых утрат.

Похоронили верного царского слугу на Тобольском городском кладбище, но к настоящему времени могила его не сохранилась.

В числе прибывших в столицу «Красного Урала» с первой партией Августейших Узников был и Т.И. Чемадуров, состоявший в должности Камердинера.

Биографические сведения о нем весьма незначительны и отрывочны, и почти всё, что мы знаем о нем до недавнего времени, ограничивалось сведениями биографического характера, занесенными в протокол Членом Екатеринбургского Окружного Суда И.А. Сергеевым, допросившим его 2/15 – 3/16 августа 1918 года.

Однако автору данного издания удалось несколько уточнить таковые после ознакомления с такими документами, как «Послужные Списки Придворнослужителей Гофмаршальской Части Министерства ИМПЕРАТОРСКОГО Двора и Уделов» за разные годы, которые хранятся в Российском Государственном Историческом Архиве Санкт-Петербурга.

Терентий Иванович Чемадуров родился в 1849 году. (Фамилию этого человека, зачастую, пишут как «Чемодуров», но это неверно.)

Происходил из крестьян села Крупца Крупецкой волости, Путивльского уезда Курской губернии.

Был женат на Екатерине Андреевне, в браке с которой имел дочь Екатерину, рожденную 19 ноября 1891 года.

А еще через три месяца Терентий Иванович Чемадуров умер, видимо, не выдержав всех, свалившихся на него потрясений и перенесённых утрат.

Похоронили верного царского слугу на Тобольском городском кладбище, но к настоящему времени могила его не сохранилась.

ВОЛКОВ АЛЕКСЕЙ АНДРЕЕВИЧ

Алексей Андреевич Волков родился в 1859 году в селе Юрьеве Козловского уезда Тамбовской губернии.

По национальности – русский. По своей сословной принадлежности – крестьянин. Образование – полный курс Козловского Реального Училища. Детство и юность прошли в крестьянской среде.

 

По достижении призывного возраста, А.А. Волков был призван на военную службу, на которой должен был пробыть всего три года, как окончивший это учебное заведение. В действительности же, он прослужил пять лет: сначала в Лейб-Гвардии Павловском полку, а затем в Сводной Гвардейской роте.

1 марта 1881 года, стоя в карауле у выходящих на Аптекарский переулок казарм Лейб-Гвардии Павловского полка,  А.А. Волков стал свидетелем такого трагического события, как покушение на Императора Александра II. Довелось ему стоять и в воинском оцеплении во время похорон почившего в Бозе Императора.

Все последующие годы не оставили у А.А. Волкова каких-либо особенных воспоминаний, за исключением разве того, что он несколько раз назначался в караул Аничкова дворца, а также в составе своего подразделения побывал на Коронационных Торжествах Императора Александра III, проходивших в Москве в

1883 году.

В 1883 году Алексей Волков женился на Наталье Антоновой в браке с которой имел шестерых детей – дочерей: Марию (6 июня 1884), Веру (10 сентября 1888), Александру (5 апреля 1893) и Надежду (27 января 1896) и сыновей: Виктора (11 ноября 1890) и Михаила (12 ноября 1898).

 

С преобразованием Сводной Гвардейской роты в Сводный Гвардейский батальон его командиром был назначен сначала Граф Эрик Стенбок, а затем Полковник Гессе, под началом которых А.А. Волков прослужил общей сложностью два с половиной года. Во время прохождения службы в этом подразделении в чине Старшего Унтер-Офицера, ему в 1884 году в Петергофе довелось обучать строю Наследника Цесаревича Николая Александровича, будущего Императора Николая II.

Возвращаясь под осень из Петергофа в Гатчину, А.А. Волков в качестве начальника особой охраны, численностью в 20 человек принимает многократное участие в обеспечении береговой охраны Императора Александра III во время Его ночных рыбалок на Гатчинском озере.

Неся караульную службу в Зимнем Дворце, А.А. Волков обращает на себя внимание Великого Князя Павла Александровича – практически его ровесника, – который предлагает ему после истечения срока службы остаться у него в услужении.

Свою службу при Дворе Его Императорского Высочества Великого Князя Павла Александровича, А.А. Волков начал с 1 марта 1886 года в должности Рейткнехта.

Служил Алексей Волков, как говориться, не за страх, а за совесть и в 1892 году, по ходатайству своего господина был представлен к Серебряной медали «За усердие», а с 15 января 1893 года он был назначен на должность Камердинера Великого Князя. 

Так как Собственного Двора Великий Князь тогда еще не имел, он проживал в покоях Зимнего Дворца и ограничивался весьма небольшим штатом слуг. Выезжая за границу, Великий Князь Павел Александрович часто брал с собою и А.А. Волкова, ставшего со временем свидетелем его сватовства с принцессой греческой Александрой Георгиевной.

После их свадьбы, состоявшейся в 1889 году, молодые поселились в собственном дворце, где родился их первенец – Великая Княжна Мария Павловна (младшая). Самыми близкими людьми для них в то время были Великий Князь Сергей Александрович и Великая Княгиня Елизавета Федоровна, в подмосковном имении которых «Ильинское», было положено начало той трагедии, которая оборвала жизнь Великой Княгини Александры Георгиевны, спустя пять дней после рождения ее второго ребенка – Великого Князя Дмитрия Павловича.

После постигшего горя, здоровье Великого Князя Павла Александровича резко пошатнулось, для чего врачи рекомендовали ему выехать за границу для восстановления физического здоровья и душевного равновесия. Но возникло неожиданное препятствие: в пути следования Павлу Александровичу было необходимо делать лечебный массаж, посему А.А. Волкову пришлось овладеть еще одной профессией «придворного массажиста».

Оставив детей на попечение брата Сергея и его супруги, Великий Князь Павел Александрович выехал в Кобург, чтобы навестить свою сестру герцогиню Кобург-Готскую. Вместе с ним в это заграничное путешествие отправился и его личный адъютант Ефимович, а также А.А. Волков. Пребывание в Кобурге было недолгим, так как Павел Александрович стремился к теплым итальянским берегам. Но и этой мечте не удалось сбыться, так как куда бы они не приезжали – в Рим, Венецию, Флоренцию или Неаполь, их всюду сопровождала холодная погода и дождливое ненастье. Так что по истечении немногим менее двух месяцев, так толком и не отдохнув, им всем пришлось возвратиться в Санкт-Петербург незадолго до рождественских праздников.

С тех пор Великий Князь стал ездить за границу каждую осень, так как, состоя в должности Командира Лейб-Гвардии Конного полка, он мог с личного разрешения Государя отлучатся из части на более или менее продолжительное время. И всякий раз, уезжая в очередное заграничное путешествие, он брал с собой А.А. Волкова. Но из всех этих поездок, А.А. Волкову наиболее запомнилась вторичная поездка в Кобург в 1894 году, где состоялась помолвка будущего Императора Николая II с принцессой Гессен-Дармштадской Алисой.

С наступлением осени того же года, Великий Князь Павел Александрович, вместе со своим братом Великим Князем Сергеем Александровичем стал собираться в Великобританию, так как у Королевы Виктории возник некий план, суть которого заключалась в женитьбе рано овдовевшего князя на одной из английских принцесс. Но когда уже все было готово к отъезду, из Ливадии пришла телеграмма о том, что Государь Император Александр III находится в тяжелом состоянии.

В Ливадии Великий Князь Павел Александрович пробыл около недели, застав последние дни жизни своего Августейшего Брата. По просьбе умирающего, туда же был вызван отец Иоанн Кронштадский, под благословение которого подходил и А.А. Волков.

Утром 20 октября 1896 года Император Александр III почил в Бозе, и А.А. Волкову в числе прочих слуг удалось проститься с покойным Государем, еще сидевшим на кресле в домашнем халате в том самом виде, в каком Его застала смерть.

Летние месяцы следующего 1895 года Великий Князь Павел Александрович проводил в гостях у Королевы Виктории в ее родовом замке Виндзор. В этой поездке его как всегда сопровождал верный А.А. Волков, который вместе со своим господином даже участвовал в традиционной охоте на оленей и проводимом по этому поводу празднике. Однако запланированного ранее сватовства не получилось, так как князь и принцесса, что называется, не сошлись характерами.

Весной 1896 года А.А. Волков сопровождает Великого Князя Павла Александровича и его детей в Москву, где, начиная с 6 мая, проходят торжества по случаю Священного Коронования Государя Императора Николая II Александровича.

Остановившись, как всегда, в доме своего брата Сергея, Великий Князь по личному поручению молодого Государя ежедневно встречает многочисленных иностранных гостей, прибывающих в столицу. И причем всякий раз ему приходится переодеваться в военный мундир той страны, откуда приехал тот или иной именитый гость.

День Священного Коронования А.А. Волков наблюдал воочию. А на другой день он даже смог наблюдать Торжественное шествие от Красного Крыльца Грановитой палаты к Успенскому собору и обратно, но попасть в оный ему так и не удалось из-за страшной давки.

Возвратившись в Кремлевский Дворец, он встретился там с Великим Князем Павлом Александровичем, который сообщил ему, что сейчас сюда прибудет Государь Император Николай II, которому надо будет помочь переодеться. И действительно, Государь вскоре вошел в свои покои и  А.А. Волков смог принести Ему свои личные поздравления.

«– Посмотри, Волков, что со мной сделали, – обратился он ко мне и показал сначала мундир, а затем сапоги с особо мягкими подошвами.

Мундир и подошвы сапог государя имели заранее сделанные отверстия, через которые было совершено таинство миропомазания. Переодевшись, государь велел убрать мундир и сапоги, которые должны были храниться как святыня и в качестве исторической реликвии».

По окончании Коронационных Торжеств, закончившихся блестящим балом у французского посланника,  Великий Князь Павел Александрович возвратился в Санкт-Петербург, а еще через несколько дней произошло его знакомство с госпожой О.В. Пистолькорс, муж которой был его однополчанином.

О возникшей между ними связи А.А. Волков узнал во время очередной поездки за границу своего господина, когда в великокняжеский салон-вагон, ехавшего в Париж поезда стала постоянно наведываться госпожа О.В. Пистолькорс, следовавшая тем же поездом в вагоне 1-го класса.

По прибытии в Париж, Великий Князь Павел Александрович и О.В. Пистолькорс жили в разных комнатах одного отеля, откуда они предпринимали совместные прогулки по городу и его пригородам.

Возвратившись в Санкт-Петербург, их свидания стали чаще, равно как и совместные обеды: то госпожа Пистолькорс приезжала к Великому Князю, а то наоборот.

На следующий год Великий Князь Павел Александрович предпринял довольно продолжительную поездку на юг Франции для морских купаний. Но на сей раз, он совершал свое путешествие в узком семейном кругу – с детьми, которых сопровождала госпожа Джунковская и детский врач С.А. Остроградский. А вскоре туда же прибыла и О.В. Пистолькорс. Сознавая некоторую щекотливость своего положения, Великий Князь Павел Александрович стал еще более нервным и по приезде в Санкт-Петербург заболел тяжелой формой нервной экземы, для лечения которой он был вынужден отправиться в Берлин. Но теперь уже О.В. Пистолькорс находилась при нем безотлучно, ухаживая за Великим Князем Павлом Александровичем, как за больным, проживая вместе с ним в снятом им загородном доме.

В последующие два года А.А. Волков вместе с двумя адъютантами Великого Князя – Лихачевым и Ефимовичем сопровождал его и мадам О.В. Пистолькорс в заграничных путешествиях. Сначала – в Берлине, а затем в Париже и Италии, где влюбленные хотели тайно обвенчаться. Но из этой затеи ничего не выходило, так как Великий Князь Павел Александрович вновь стал страдать нервными расстройствами. И причем, на этот раз его нервная система оказалась пораженной настолько серьезно, что он, со слов А.А. Волкова, «находился в опасном положении». А госпожа О.В. Пистолькорс, как и прежде, ухаживала за ним и «даже спала в кабинете великого князя на диване».

«Мне трудно описать все изменения, которым подвергались отношения между великим князем Павлом Александровичем и госпожою Пистолькорс  – писал А.А. Волков. (…) Сначала на браке настаивала госпожа Пистолькорс. Великий же князь уклонялся даже от самых разговоров на эту тему. Напрасно ссылалась она на примеры, в частности, на морганатический брак императора Александра II и светлейшей княгини Юрьевской. На великого князя эти доводы не действовали…

Тогда в дело вмешался Пистолькорс. Он предложил жене продать свой Петербургский дом и принадлежавшее им имение в Финляндии и переехать на жительство за границу. Госпожа Пистолькорс стала колебаться, но муж ее категорически заявил, что никому не позволит «трепать свое честное имя на панели». Великого князя эти слова задели за живое, и он бесповоротно решил жениться на госпоже Пистолькорс».      

       

Однако перед тем как пойти на такой серьезный шаг как женитьба, Великий Князь Павел Александрович решает привести в порядок свои финансовые дела. На тот момент все его материальные средства в виде денежных сумм и ценных бумаг составляли шесть миллионов золотых рублей. Из этих денег он оставляет себе лишь три миллиона, а остальные размещает в банке, разделив поровну между своими детьми – Великим Князем Дмитрием Павловичем и Великой Княжной Марией Павловной (младшей). А так как основная часть капитала Великого Князя представляла собой ценные (процентные) бумаги, их уложили в чемоданы, хранение которых поручили А.А. Волкову. Оставшиеся же денежные средства в виде ассигнаций, при посредстве того же А.А. Волкова, были перевезены в Германию, где размещены в одном из берлинских банков.

Из Берлина Великий Князь Павел Николаевич вместе со своей возлюбленной, адъютантами Лихачевым и Ефимовичем и А.А. Волковым отправились во Флоренцию, а затем в Ливорно. И только в этом городе А.А. Волков, к своему ужасу, узнал, что Великий Князь надумал там тайно обвенчаться с предметом своей любви – О.В. Пистолькорс. 

Но еще более, А.А. Волков был удивлен просьбе Великого Князя, которую тот передал через Лихачева. Найденный с большим трудом священник, согласившийся совершить этот тайный обряд венчания, поставил непременным условием подписание акта, удостоверяющего два факта: вдовство Великого Князя Павла Александровича и развод госпожи О.В. Пистолькорс. И как А.А. Волков не пытался уклониться от исполнения этого предложения, ссылаясь на возможный гнев Государя, ему, в конце концов, все же пришлось уступить.

«Спустя два дня, рано утром, – вспоминал он, – ко мне неожиданно вошел великий князь Павел Александрович и обратился ко мне со следующими словами:

– Я здесь на чужбине, и у меня нет близких, ни родных. Благослови же меня, Волков, на предстоящий брак.

Я благословил великого князя. Оба мы горько заплакали и потом обнялись горячо» .

Тайное венчание Великого Князя Павла Александровича и госпожи О.В. Пистолькорс состоялось в Ливорно 10 октября 1902 года, после чего молодые вернулись во Флоренцию.

В Италии А.А. Волков пробыл при особе Великого Князя до поздней осени, после чего в ноябре 1902 года все упомянутые лица прибыли в Париж.

Готовясь ко дню Тезоименитства Государя, которое должно было состояться 6 декабря, Великий Князь Павел Александрович велел А.А. Волкову приготовить генерал-адъютантский мундир, в котором он был намерен явиться на богослужение в посольскую церковь.

Но накануне этого праздника из посольства России был получен пакет, в котором Министр Высочайшего Двора и Уделов Барон В.Б. Фредерихс доводил до сведения Великого Князя весьма малоприятную весть о том, что он лишается всех прав Члена Императорской Фамилии, со всеми вытекающими отсюда последствиями, вплоть до лишения всех Российских Орденов и воинского чина.

А еще через несколько дней на имя Великого Князя поступило письмо, окончательно подорвавшее его здоровье, в котором дополнительно сообщалось о том, что у него к тому же отнимается и Шефство в полках, а его Великокняжеский Двор подлежит расформированию.

Угнетаемый этим обстоятельством, Великий Князь Павел Александрович написал письмо своему старшему брату – Великому Князю Владимиру Александровичу, в котором просил его заступиться за него перед Государем. Однако совсем вскоре им была получена ответная телеграмма следующего содержания: «Вступая в брак, ты делал это не спросясь старшего брата. Бог тебе судья». (Великий Князь Владимир Александрович тогда еще не мог подозревать, что по прошествии менее чем трех лет, он будет вынужден сам искать заступничества у Государя по подобному поводу, связанном с женитьбой его сына.)

По получении этой депеши, Великий Князь Павел Александрович окончательно понял, что дело его безнадежно, решив снова вернуться во Флоренцию.

Однако в Италии А.А. Волков прожил с Великим Князем всего каких-то 3-4 недели, после чего последний стал, отнюдь, не прозрачно намекать на то, что его верный слуга давно заслужил себе отдых. А посему ему надлежит возвращаться в Россию в самое ближайшее время, ибо с ним пока что остаются его бессменные адъютанты. На вопрос же А.А. Волкова о том, к какому сроку ему следует возвратиться, он весьма уклончиво ответил, что об этом даст ему знать особо.

Возвратившись в Санкт-Петербург, А.А. Волков первое время еще надеялся получить письмо от Великого Князя, но вместо долгожданной весточки он получил вызов от Заведующего Двором Великого Князя генерала Философова. Во время аудиенции у этого сановника, А.А. Волков узнал о роспуске Двора Великого Князя, а также оставлении его за штатом, вследствие чего ему назначалась пенсия в 25 рублей в месяц и квартира в доме на Алекесеевской улице, принадлежавшем Великому Князю Павлу Александровичу.

Но едва только А.А. Волков успел обжиться на новом месте, как получил вызов от Управляющего Делами Великого Князя Полковника Долинского, который предложил ему оставить занимаемую квартиру в доме, так последний был продан Великим Князем.

Взамен этого, А.А. Волкову была предоставлена квартира в одном из казенных домов на Галерной улице, откуда он также был вскоре выдворен, после чего, перебравшись на частную квартиру, окончательно уверовал в немилость Великого Князя и окружавшим его людей.

Спасение пришло неожиданно в лице Великого Князя Сергея Александровича, прибывшего в Санкт-Петербург для того, чтобы навестить детей Великого Князя Павла Александровича, в воспитании которых он и его жена Великая Княгиня Елизавета Федоровна принимали самое живейшее участие. Вызвав к себе А.А. Волкова, он узнал о его бедственном положении, обещая свою помощь в устройстве последнего на службу по Придворному Ведомству.

Возможность эта представилась во время торжеств по случаю обретения Св. мощей Преподобного Серафима Саровского, происходивших 19 июля 1903 года, на которых присутствовала Царская Семья. Именно в этот день Великий Князь Сергей Александрович подыскал нужный момент, чтобы сообщить Государю о бедственном положении А.А. Волкова. Выразив недоумение по этому поводу, Государь посетовал Великому Князю о том, что не знал об этом ранее и тотчас же распорядился принять А.А. Волкова на службу к Высочайшему Двору. 

После соответствующих переговоров  со стоявшими во главе Гофмаршальской Части Графом П.К. Бенкендорфом и его помощником М.М. Аничковым, А.А. Волков был принят на службу в должности Вице-Гоф-Фурьера, то есть младшего придворного лакея, каковая соответствовала по штатской службе чину Коллежского Секретаря.

Этот же самый факт подтверждают и сохранившиеся архивные документы, в которых сказано, что А.А. Волков, Приказом по Гофмаршальской Части от 19 августа 1903 года был определен к Высочайшему Двору сверх штата с 1 августа 1903 года.

Все дальнейшие события возникали в памяти А.А. Волкова, словно в историческом калейдоскопе.

Так, будучи одним из дежурных лакеев в Зимнем Дворце в памятный день 9 января 1905 года, он, проходя по Невскому проспекту, встретил процессию, во главе которой был священник Гапон. 

В этом же году А.А. Волков будет Всемилостивейшее награжден Серебряной шейной медалью «За усердие». 

Помнил он и гениального российского Министра финансов С.Ю. Витте, впоследствии ставшего Председателем Комитета Министров, а также торжества по поводу открытия I Государственной Думы, с образованием которой и ей последующих, в России началась череда нескончаемых бед и потрясений.

Доводилось ему видеть и великого премьера-реформатора П.А. Столыпина, который, вместе с Государем уверенно вел Россию по пути великих свершений.

Был А.А. Волков и свидетелем встречи Государя с германским Кайзером Вильгельмом II, во время которой последний заметил в адрес П.А. Столыпина, что если бы у него был такой министр, то он бы покорил всю Европу.

Волею судеб, А.А. Волков сопровождал Государя в Его поездке в Киев в августе-сентябре 1911 года. То есть в то время, когда  революционер и одновременно агент охранки Д.Г. Богров, (действующий по заданию Начальника Санкт-Петербургского Охранного Отделения М.Я. фон Коттена)  произвел в оперном театре свои «исторические выстрелы» в Председателя Совета Министров П.А. Столыпина, эхом отразившиеся на ходе всей дальнейшей российской истории.       

Доводилось ему стать участником торжеств, по случаю 100-летия со дня Бородинской битвы, на которых присутствовала Царская Семья, беседовавшая с несколькими стариками – живыми участниками тех далеких дней.

25 марта 1912 года, в награду за отличную службу, А.А. Волков был Всемилостивейшее возведен в звание Личного Почетного Гражданина.

Зиму и весну следующего 1913 года А.А. Волков провел вместе с Августейшей Семьей в Царском Селе, так как Наследник Цесаревич в то время часто страдал приступами гемофилии.

С началом Юбилейных Торжеств по случаю 300-летия Дома Романовых, вся Царская Семья приезжает в Москву, откуда следует в Нижний Новгород и далее вниз по Волге в Кострому, где посетила Ипатьевский монастырь, откуда в 1613 году начался путь на Российский Престол Российского Императорского Дома Романовых. А оттуда – по Средней России, повторяя путь проделанный их предком – первым Царем этой династии Михаилом Федоровичем, –  опять в окрестности Москвы.

По окончании торжеств, Семья Государя возвратилась в Царское Село, откуда через некоторое время выехала на отдых в Ливадию, а вернувшись оттуда в Александровский Дворец провела в нем зиму 1913 – 1914 года.

В марте 1914 года А.А. Волков в награду за отличную службу был Всемилостивейше возведен в звание Потомственного Почетного Гражданина.

Начало Первой мировой войны поначалу не внесло никаких изменений и в служебную карьеру А.А. Волкова. Однако с принятием на Себя должности Верховного Главнокомандующего и переносом Ставки из Барановичей в Могилев, А.А. Волков был назначен Камердинером Государыни Императрицы Александры Федоровны, которую сопровождал в Ее поездках в Ставку и лазареты, находившиеся под Ее покровительством.

С 1 января 1916 года А.А. Волков с соизволения  Государыни был назначен «Камердинером при комнатах Ея Величества сверх штата». (К тому времени его годовой оклад составлял 1300 рублей.)

За свою долгую и беспорочную службу А.А. Волков  был награжден:

– Серебряной медалью «За усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте (29 июня 1892 года);

– Серебряной медалью «В память Священной Коронации Императора Николая II» (14 мая 1896);

– Серебряной медалью «За усердие» для ношения на шее на Владимирской ленте (17 апреля 1905) ;

– Светло-бронзовой медалью «В память 300-летия Российского Императорского Дома Романовых» (21 февраля 1913);

– Золотой медалью «За усердие» для ношения на шее на Александровской ленте (6 мая 1915);

– Прусским Почетным крестом (15 марта 1914).

Февральская Смута застала А.А. Волков в Царском Селе, где он бессменно находился при Особе Государыни, оставаясь по-прежнему в должности Камердинера при комнатах.

После отречения Государя и Его возвращения в Царское Село, а также во время нахождения Царской Семьи под арестом в Александровском Дворце, А.А. Волков в числе немногих верных слуг продолжал оставаться при Августейших Узниках, добровольно разделяя с ними свое заточение, выполняя, помимо своих прямых обязанностей, различные поручения Государя и Государыни.

Но не забывал А.А. Волков и своего прежнего благодетеля – Великого Князя Павла Александровича. Так, будучи свободным от службы в день его именин, он попросил Коменданта Александровского Дворца Полковника Е.С. Кобылинского отпустить его на незначительное время из Царского Села, чтобы поздравить Великого Князя с этим днем, а также передать ему личные поздравления Царской Семьи.

Возвратившись в Александровский Дворец, А.А. Волков продолжал находиться рядом с Царской Семьей, вплоть до Ее отъезда в Тобольск, куда он также последовал вместе с Ней в числе прочих верных слуг.

Находясь в Тобольске, А.А. Волков, как доверенное лицо Государя и Государыни, выполняет Их особое поручение, заключавшееся в ведении переговоров с игуменьей Ивановского женского монастыря на территории которого вот-вот должен был быть достроен дом, куда  планировала переехать Царская Семья.

 

По заключению А.А. Волкова, этот дом был бы, куда удобнее для проживания, нежели «Дом Свободы» и дом рыбопромышленника Корнилова, так как разместиться в нем можно было бы, с известной долей удобства.

 

А главное – в нем имелась маленькая домовая церковь, постройку которой игуменья обещала закончить в течение недели. Однако с вступлением в должность комиссара Временного Правительства В.С. Панкратова, дело с переездом, что называется, заглохло, и игуменье было передано, чтобы она в дальнейшем не беспокоилась.

После отъезда из Тобольска Государя, Государыни, Великой Княжны Марии Николаевны и сопровождавших Их лиц, А.А. Волков продолжал оставаться в Тобольске, откуда 20 мая 1918 года вместе с другими верными слугами выехал в Екатеринбург.

Прибыв в столицу «Красного Урала» 23 мая, он вместе с Графом И.Л. Татищевым, Графиней А.В. Гендриковой и Е.А. Шнейдер был арестован и водворен в одну из камер Тюрьмы № 2, в которой пробыл до 19 июля 1918 года.

«В полночь с 21 на 22 августа старого стиля в камеру вошел надзиратель и спросил:

– Кто Волков? – Я отозвался.

– Одевайтесь, пойдемте. – Я стал одеваться. Смирнов 5 также оделся и сам, сильно взволнованный, успокаивал меня.

 

Я отдал ему бывшие у меня золотые вещи; мы попрощались, поцеловались.

 

Смирнов сказал мне: – И моя участь, Алексей Андреевич, такая же, как ваша.

Пришел с надзирателем в контору, где уже ожидали трое вооружённых солдат. Ожидаем Гендрикову и Шнейдер. Раздаётся телефонный звонок: спрашивают, очевидно, о том, скоро ли приведут нас; ответили: «Сейчас» – и послали поторопить Гендрикову и Шнейдер.

 

Скоро подошли и они в сопровождении надзирателя. Тотчас, под конвоем трёх солдат, очень славных русских парней, тронулись в путь. Он был не особенно далек. На вопрос, куда нас ведут, солдат ответил, что в арестный дом. Здесь нас ожидали еще восемь человек: пять мужчин и три женщины. Между ними были Знамеровская 6  и горничная той гостиницы 7, где жил великий князь Михаил Александрович. Таким образом, нас всех оказалось одиннадцать человек. Конвойных было двадцать два человека. Начальником являлся какой-то матрос. Среди конвойных, кроме приведших нас трех солдат, не было ни одного русского.

Гендрикова пошла в уборную и спросила конвойного о том, куда нас поведут отсюда. Солдат ответил, что нас поведут в пересыльную тюрьму.

– А потом? — спросила Гендрикова.

– Ну, а потом – в Москву, – ответил конвойный. Пересказывая свой разговор с солдатом, Гендрикова сделала пальцами жест:

– Нас так (т. е. расстреливать) не будут. Матрос, уже одетый, веселый, с папироской во рту, не раз выходил на улицу: очевидно, смотрел, не рассветает ли. Слышен был голос конвойного:

– Идем, что ли?

– Подождем немного, – отвечал матрос. Через некоторое время он сказал:

– Пойдемте.

Вывели нас на улицу, выстроили попарно: впереди мужчин, позади женщин, и повели. Провели через весь город, вывели на Сибирский тракт, город остался позади. Я думаю: где же пересыльная тюрьма? И в душу закралось подозрение: не на смерть ли нас ведут?

Впереди меня шел мужчина. Я спросил его, где пересыльная тюрьма.

– Давным-давно ее миновали, – был ответ. – Я сам тюремный инспектор.

Значит, нас ведут на расстрел?

– Какой вы наивный. Да это и к лучшему. Все равно, – теперь не жизнь. – Трубка, из которой он курил, задрожала в его губах.

Оглянулся я назад. Смотрю – идет старушка Шнейдер, едва идет. Несет в руках корзиночку. Я взял у нее корзиночку и нес ее остальную дорогу. В корзиночке были две деревянные ложки, кусочки хлеба и кое-какая мелочь.

Крестьяне везут сено. Остановились. Остановились по свистку и команде матроса и мы. У меня зародилась мысль о побеге. Думаю: можно проскользнуть между стоявшим впереди возом сена и лошадью, позади идущей и щиплющей сено с воза. Наклонясь, можно было проскользнуть, но было еще темно, и я не мог видеть, что находится за лошадью по ту сторону дороги: может быть, глубокая канава, забор. Обдумав, решил, что в таких случаях бежать нельзя.

Матрос свистнул, крикнул: «Идем», – и мы двинулись дальше. Пройдя некоторое расстояние, опять остановились. Шёл мальчик с портфелем, по-видимому, переводчик (среди наших конвойных было очень много нерусских). Матрос подошел к мальчику, о чем-то переговорил с ним, и нас повели дальше. Возле того места, где мы только что стояли, раздались три залпа.

Стало чуть-чуть рассветать. Дорога, оказалось, была обнесена довольно высокой изгородью. Конвойные предложили свою помощь в переноске вещей. Хороших, ценных более или менее вещей было немного. Отобрали корзиночку Шнейдер и у меня.

Прошли не очень далеко, и матрос скомандовал: – «Направо».

 

Свернули на дорогу, ведущую в лес. На дорогу был уложен накатник. По этой лесной дороге сделали несколько десятков шагов. Опять свисток и команда матроса: «Стой».

Когда матрос сказал «Стой», я сделал шаг влево. В этот момент как будто мне кто-то шепнул: «Ну, что же стоишь? Беги».— Словно меня кто-то, подталкивал к побегу. Сказав в уме «Что Бог даст», я тотчас же прыгнул через канаву и пустился бежать» .

А.А. Волкову повезло. Его не настигли большевистские пули, и ему чудом удалось избежать смерти.

После сорока трёх дней плутания по лесам, оборванному и измученному ему, наконец-то, с огромным риском для жизни, всё же удалось добраться до Екатеринбурга, занятого к тому времени белочехами.

Все выпавшие на его долю приключения, он довольно подробно описал в своей книге «Около Царской Семьи», изданной в Париже в 1928 году. Однако читателю будет, наверняка, небезынтересно узнать о том, что по прибытии в бывшую столицу «Красного Урала», А.А. Волков явился, ни куда-нибудь, а тюрьму, где «меня хорошо знали», как он изволил сам выразиться…

После радостных восклицаний, начальник тюрьмы П.П. Шечков приказал запрячь лошадь и поехал с А.А. Волковым в город, чтобы купить ему кое-что из одежды. А вечером – героя дня Алексей Андреевич был приглашен на ужин к самому губернатору, на котором присутствовал ещё один молодой человек, подобно ему, чудом спасшийся от расстрела.

После этих тёплых встреч, А.А. Волков был посажен на поезд, который довёз его до Тюмени, где с огорчением узнал, что речное сообщение с этим городом уже закрыто. Поэтому добираться до Тобольска пришлось на перекладных лошадях. Добравшись до города и застав у себя дома гостя «из придворных служащих», он узнал, что его семью приютил Ивановский монастырь, на территории которого они и проживают. А еще этот гость дал адрес баронессы С.К. Буксгевден, П. Жильяра, А.А. Теглевой и Е.Н. Эрсберг, которые в то время (из экономии средств) проживали, снимая «на паях» небольшую квартиру. Встретившись с ними много говорили у пережитом, а когда баронесса С.К. Буксгевден узнала, что А.А. Волков собирается ехать в монастырь к близким, дала ему валенки и доху, так как погода на дворе стояла весьма морозная.

Встретившись с родными, он с удивлением узнал, что все они, так ничего и не знали о выпавшем на его долю «расстреле». Разительна также была разница в их сосуществовании: в   отличие от царских слуг у которых он накануне побывал в гостях, его родные вели по-монастырски сытый образ жизни.

А вскоре А.А. Волков был вызван во Владивосток одним из руководителей Белого Движения в Сибири и на Дальнем Востоке Генерал-Лейтенантом П.П. Ивановым-Риновым. Пробыв в этом городе около месяца и так и не получив за это время никаких распоряжений на свой счёт,  А.А. Волков решил вернуться назад. В деле ему помог находящийся в этом же городе С. Гиббс, который в то же самое время следовал с поездом Английской Военной Миссии до Омска. Добравшись до неофициальной столицы Верховного Правителя, Алексей Андреевич на пароходе «Товарпар» вновь возвратился в Тобольск в июле 1920 года. Прожив там до августа, А.А. Волков встретился с адъютантом генерала М.К. Дитерихса Б.В. Молостовым, которому его патрон поручил привезти его в Омск. Забрав семью, А.А. Волков на пароходе «Ольга», не без приключений добрался до Омска, где несколько раз встречался со следователем Н.А. Соколовым.

По мере наступления Красной Армии наступала угроза для Омска, почему генерал Крещатицкий предложил ему переехать с семьёй в Харбин, куда в то время шел специальный поезд, впереди которого следовал бронепоезд.


В Харбине А.А. Волков с семьёй прожили зиму 1919-1920 года, по прошествии которой Генерал-Лейтенант Д.Л. Хорват предложил ему место заведующего приемом лесных материалов на станции «Именьпо».

На этой должности бывший царский слуга проработал до 1922 года. К этому времени, проживающему в Эстонии зятю Алексея Андреевича, наконец-то удалось разыскать его с женой в Маньчжурии и прислать вызов. (Он годами ранее уехал с дочкой и внучкой А.А. Волкова в Европу). Но, как говориться, на беду в июне этого же года умирает его супруга Наталья Антоновна, то есть, буквально за 9 дней до их предстоящего отъезда.

Похоронив супругу в чужой земле, он выехал в Эстонию к зятю. В этой стране он женился во второй раз на вдове Евгении Рейнгольдовне.

Получая пенсию от Короля Дании Христиана Х, Алексей Андреевич Волков последние годы жизни проживал в Юрьеве (ныне Тарту).

 

Умер 27 февраля 1929 года. Похоронен на Успенском кладбище города Юрьева.

НАГОРНЫЙ КЛЕМЕНТИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ

Клементий Григорьевич Нагорный родился 25 января (ст. ст.) 1887 года.

Происходил из крестьян села Пустоваровки, Антоновской волости, Сквирского уезда Киевской губернии. Был холост.

На действительную военную службу был принят Сквирским Уездным по воинской повинности Присутствием 29 октября 1908 года, которая для него начала исчисляться с 1 января 1909 года.

После окончания Кронштадской Учебной Команды, 11 апреля 1909 года К.Г. Нагорному, была присвоена категория Матроса 2-й статьи. Определен в Гвардейский Экипаж, где ему 9 мая 1910 года была присвоена категория Матроса 1-й статьи.

Проходил службу на Императорской Яхте «Штандартъ», в должности рядового матроса, а во время пребывания на судне Царской Семьи исполнял обязанности Каютного (каютного матроса) при Наследнике Цесаревиче Алексее Николаевиче.

Начиная с мая 1909 и по сентябрь 1913 года К.Г. Нагорный, в составе экипажа упомянутого судна, сопровождал Царскую Семью во всех Ее официальных визитах и на отдыхе.

За эти годы малолетний Наследник Цесаревич сильно привязался к своему старшему товарищу, который стал для своего подопечного

одним из самых близких людей.   

К началу октября 1913 года срок воинской повинности Матроса 1-й статьи К.Г. Нагорного подходил к концу, вследствие чего им было получено предложение от Государыни, продолжить срок своей службы, но уже в качестве Лакея.

Получив его личное согласие, Государыня отдала соответствующие распоряжение. 

Вследствие этого, 17 июля 1913 года Обер-Гофмаршал Высочайшего Двора Граф П.К. Бенкендорф направил Заведующему Канцелярией Ея  Величества  Государыни Императрицы Александры Федоровны и Управления делами Августейших Детей Их  Императорских Величеств Графу Я.Н. Ростовцову Отношение за № 3267  в котором сообщал, что: «…Государыне было угодно повелеть (…) Матроса 1-й статьи К.Г. Нагорного, срока службы 1909 года определить Лакеем сверх штата к комнатах Их Высочеств Августейших детей Их Императорских Величеств».

А, кроме того, он также пояснял, что К.Г. Нагорный в конце сентября – начале октября заканчивал свою службу в Гвардейском Экипаже, после чего: «… будет прислан в Ливадию для вступление в дежурство».

3 сентября 1913 года К.Г. Нагорному была направлена повестка, на основании которой ему следовало явиться в Ливадию для представления при вступлении в новую должность.

Однако это распоряжение К.Г. Нагорный выполнить не мог, так как срок его службы заканчивался только лишь 1 октября 1913 года, о чем он и уведомил означенную канцелярию     соответствующий рапортом от 15 сентября. 

Официальное назначение Клементия Нагорного на должность Лакея 2-го разряда при комнатах Августейших Детей состоялось 28 сентября 1913 года, то есть после того, как Государыня на представленном Ей письменном докладе Графа Я.Н. Ростовцова собственноручно начертала «Согласна». А так как к тому времени К.Г. Нагорный не успел обзавестись семьей, он был зачислен в штат Гофмаршальской Части с годовым окладом 460 рублей к которым были также начислены еще 240 рублей, так называемых квартирных денег, уходившим на оплату жилья.

Свои обязанности в новой должности К.Г. Нагорный стал исполнять с 11 октября 1913 года. И, как особо отмечалось, «с сохранением обмундирования матроса». То есть свои непосредственные обязанности К.Г. Нагорный должен был выполнять в форме матроса Гвардейского Экипажа.

Но уже с 22 ноября 1913 года он был назначен на должность Помощника дядьки с тем же окладом «без наименования лакеем». 

Едва начав службу, расторопный матрос сразу обратил на себя внимание безукоризненным выполнением своих обязанностей, в силу чего доктор Е.С. Боткин решил принять личное участие в его судьбе. 

Так, 7 декабря 1913 года он писал Графу Я.Н. Ростовцову: 

«… Теперь еще подоспело дело, которым я должен побеспокоить Вас и о котором Вам уже телеграфировал предварительно М.М. Аничков, – о назначении только что принятого на службу к ВЫСОЧАЙШЕМУ Двору матроса Нагорного – помощником боцмана Деревеньки. Из сказанного мне  ЕЯ  ВЕЛИЧЕСТВОМ я понял, что фактически боцман Деревенко будет по прежнему называться дядькой  ЕГО  ВЫСОЧЕСТВА  НАСЛЕДНИКА  ЦЕСАРЕВИЧА, но юридически он должен занимать место камердинера, а его помощника, Нагорный, гардеробщика, а соответственно этим назначением должно быть и их содержание от Двора, независимо от того, что они могут получать по своей морской службе. Определить это содержание здесь не представлялось возможным, т.к. ИХ  ВЕЛИЧЕСТВАМ  угодно, чтобы оно равнялось тому, что получали соответствующие служащие, т.е. камердинер и гардеробщик ГОСУДАРЯ  ИМПЕРАТОРА, когда ЕГО  ВЕЛИЧЕЧЕСТВО  был НАСЛЕДНИКОМ  ЦЕСАРЕВИЧЕМ. Кроме того, ЕЯ  ВЕЛИЧЕСТВО  изволила указать, что содержание боцмана Деревенки должно быть больше содержания его помощника Нагорного, остающегося тоже в морской форме, а содержание последнего не должно быть меньше того, на которое он был взят в качестве лакея ИХ  ВЫСОЧЕСТВ.

(…)

Р.S.  Относительно замены Нагорного, – получившего новое назначение, – для службы у стола ИХЪ  ВЫСОЧЕСТВ, –

 

 

ЕЯ  ВЕЛИЧЕСТВО  изволила решение несколько отложить».  

 

16 января 1914 года Командир Гвардейского Экипажа направил Графу Я.Н. Ростовцову Уведомление за № 400, в котором сообщал, что этим же днем к нему явился Матрос 1-й статьи К.Г. Нагорный, доложивший «о выраженном желании оставить его на сверхсрочную службу». А так как, согласно существующему в то время положению, матросы и рядовые не специалисты не могли быть оставлены на сверхсрочной службе, «то Нагорный мог быть зачислен на таковую только с ВЫСОЧАЙШЕГО  ЕГО  ИМПЕРАТОРСКОГО  ВЕЛИЧЕСТВА повеления».

Вполне естественно, что таковое вскоре было получено, о чем граф Я.М. Ростовцов не замедлил сообщить Командиру Гвардейского Экипажа в письме за № 835 от 7 февраля 1914 года. 

В своем ответном послании от 10 февраля, последний сообщал, что К.Г. Нагорный «будет получать от Экипажа: казенное обмундирование натурою, штатное жалование матроса по званию матроса 1-й статьи 12 р. 90 к., добавочного 240 р. в год и в конце года, единовременную денежную выдачу в 40 руб. (…) А, кроме того, находясь в плавании, он будет получать и морское денежное довольствие по положению».

После того, как Граф Я.Н. Ростовцов был извещен, что К.Г. Нагорный оставлен на сверхсрочной службе в Гвардейском Экипаже с упомянутым окладом и вещевым довольствием и присвоением ему чина Квартирмейстера, он известил об этом Государыню письменным докладом от 26 февраля 1914 года.

Сообщая о назначенном К.Г. Нагорному денежном довольствии в Гвардейском Экипаже (258 руб. 90 коп. + единовременное пособие в 40 руб.), а также о его окладе Лакея 2 разряда в 460 руб. в год, (за вычетом упомянутых 258 руб. 90 коп., что в конечном итоге составляло сумму в 201 руб. 10 коп.), он предлагал в дополнение к таковой выдавать последнему из сумм Наследника Цесаревича 240 руб. в год, то есть по 20 рублей в месяц, что в конечном итоге составляло 538 руб. 90 коп в год. Надо сказать, что, чуть ли не с первых дней их знакомства, Наследник Цесаревич полюбил всей душой молодого и сильного матроса. Сам же К.Г. Нагорный, заменяя этому маленькому и неизлечимо больному мальчику, и няньку и телохранителя, был к нему, не просто привязан, а обожал его всем сердцем своей бесхитростной души. 

С началом Первой мировой войны, К.Г. Нагорный оставался состоять в прежней должности, а в 1916 году в награду отлично-усердной службы ему Всемилостивейше была пожалована Серебряная медаль «За усердие».

В связи с этим событием, весьма любопытен тот факт, что, будучи представленным к таковой, К.Г. Нагорный обратился с просьбой  выдать ему в качестве подарка  "Золотые часы с Государственным Гербом", в чем ему было отказано, в виду того, что к тому моменту, выдача подарков уже была прекращена. 

За свою недолгую, но беспорочную службу, К.Г. Нагорный был награжден:

 – Кульмским знаком в память 200-летия Гвардейского Экипажа (8 мая 1910);

– Светло-бронзовой медалью «В память 100-летнего юбилея Отечественной войны 1912 года (26 августа 1912);

– Светло-бронзовой медалью «В память 300-летия Российского Императорского Дома Романовых (21 февраля 1913);

– Серебряными часами с Государственным Гербом (к 300-летнему Юбилею Российского Императорского Дома Романовых);

– Серебряной медалью «За усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте (23 августа 1916); 

– Германской серебряной медалью «За военные заслуги» (27 февраля 1910);

– Бухарской большой серебряной медалью (7 декабря 1911);  

– Гессенской серебряной медалью /12 (26) мая 1912/;

 

В годы военного лихолетья Государь вместе с Наследником Цесаревичем часто выезжают в Ставку Верховного Главнокомандующего, где на него впервые обратил своё внимание состоявший при ней же Британский Военный Атташе в Петрограде генерал сэр Джон Хенбери-Вильямс, который в своей книге «Император Николай II, каким я его знал» отмечал:

 

«Дядька» Цесаревича, здоровенный матрос Нагорный, которого мальчик обожал, всегда был рядом – огромный, весёлый обожающий слуга своего маленького господина. Этот человек многим знаком по фотографиям, запечатлевшим его с Цесаревичем. Сообщали, что Нагорный был убит вместе с другими в июле 1918 года. Можно не сомневаться, он до конца оставался преданным своему долгу. Через два месяца его тело было найдено на месте массовой казни». 

 

Не меньшей любовью К.Г. Нагорному платил и его подопечный. Так, в дневниковых записях Наследника Цесаревича за 1916 год его фамилия упоминается неоднократно:

 

«29 Января.

Встал рано. Учился и гулял. Завтракали с Мама мы 5. Днём гулял и катался на санях. Папа телеграфировал. Видел много войск. Обедал в 6 ч.[асов]. Приготов.[лял] уроки. Лёг поздно. У Нагорного украли 90 рублей с кошельком.

 

11 Июля.

Сегодня мне, Мама и сёстрам привили оспу. Был на молебне. Катались и купались с Нагорным. Все пили чай в Конвое, а я обедал. Вечером поехали в поезд. Когда приехал, разболелась голова.  Температура 38,2 0. Лёг рано.

 

21 Июля.

С утра лил дождь. После ванны оставался наверху и написал 3 письма: Маме, Бабушке и Марии. Завтракал со всеми в столовой наверху. Днём играл в саду с Папа, П.В.П., Макаровым и  с Нагорным в войну. Макаров пил чай и обедал со мною. Читал и лёг рано.

 

13 Октября.

Утром занимался и катался на моторе. Писал Мама. Завтракал со всеми. После завтрака  прогулка к месту старой Ставки. Играл с Ж.[ильяром], Г. Светличным и Нагорным».     

Дружбу Своего Августейшего  Сына с К.Г. Нагорным отмечал в Своих письмах и Государь. Так, к примеру, в своём письме к Государыне от 26 октября 1916 года, Он описал такой курьёзный случай:

 

«… Убежала кошка Алексея и спряталась под большой кучей досок. Мы надели пальто и пошли искать её. Нагорный сразу нашёл её при помощи электрического фонаря, но много времени стоило заставить эту дрянь выйти, – она не слушалась Ал.[ексея]. Наконец он схватил её за задние лапы и вытащил через узкую щель. Сейчас так тихо в поезде…»    

 

В одно из своих пребываний в Ставке накануне Высочайшего Смотра, Алексей Николаевич сильно простудился, подхватив насморк, результатом чему явилось открывшееся кровотечение из носа. Предпринятые доктором В.Н. Деревенко меры, не помогли, посему было принято решение о его срочной эвакуации в Царское Село. По дороге мальчик заметно бледнел и слабел, а также дважды пребывал в состоянии обморока. Посему на протяжении всей ночи К.Г. Нагорный, не шевелясь, поддерживал голову Наследника Цесаревича на должной высоте, подложив под неё вытянутую руку. И только когда кровь остановилась в 6 час. 20 мин. утра, верный царский слуга смог расслабиться и отдохнуть после бессонной ночи.      

После отречения Государя и во время его содержания Царской Семьи под арестом в Александровском Дворце, Клементий Григорьевич Нагорный продолжал выполнять свои обязанности Помощника дядьки.          

С наступлением тепла, К.Г. Нагорный вместе со всей Царской Семьей и оставшимися при Ней верными слугами, принимал самое деятельное участие в обустройстве огорода перед Александровским Дворцом, по-прежнему совмещая их со своими непосредственными обязанностями.

Следует отметить, что судьба К.Г. Нагорного была предопределена задолго до его кончины. Ибо ещё в Царском Селе наиболее революционно настроенные солдаты охраны были страшно возмущены тем, что К.Г. Нагорный продолжает возить в кресте экс-Императрицу по аллеям и парковым дорожкам, за что, неоднократно грозили ему расправой. И даже однажды прислали ему письмо, в котором грозились убить, если тот не прекратит свою службу у «жены тирана».

Начиная с 1 июля 1917 года, выплата жалования от Гвардейского Экипажа была прекращена, вследствие чего, по ходатайству Графа П.К. Бенкендорфа должностной оклад К.Г. Нагорному был увеличен до 540 руб. в год. 

В середине июля отставной Боцман А.Е. Деревенько был назначен на должность Камердинера Наследника Цесаревича с годовым окладом в 2000 рублей, а отставной Квартирмейстер К.Г. Нагорный получил при нем же должность Гардеробщика  с упомянутым выше окладом.  

Но из-за все ухудшающейся политической ситуации в стране, получать положенную зарплату К.Г. Нагорному, не пришлось. Так, в соответствии с сохранившимися в РГИА Санкт-Петербурга документами, его жалование на 29 июля 1917 года составляло всего лишь 97 рублей 50 копеек, то есть в десять раз менее, чем жалование, назначенное А.Е. Деревенько. 

Вместе с самыми верными слугами К.Г. Нагорный последовал за Царской Семьей в Тобольск, куда вскоре должен был прибыть и А.Е. Деревенько, который после событий Февральской Смуты резко изменил свое отношение  к Наследнику Цесаревичу. И, как выяснилось впоследствии, оказался человеком далеким от нравственных принципов, да еще к тому же и нечистым и на руку.

Узнать же об этом, помог случай. Разбирая привезенные в Тобольск вещи Царской Семьи, слуги наткнулись на случайно оказавшийся среди них сундук А.Е. Деревенько, в котором оказались абсолютно новые вещи Наследника Цесаревича, которые бывш. Боцман, попросту говоря, присвоил себе, не успев отослать на родину для своих сыновей. 

После этого случая, А.Е. Деревенько было отказано в прибытии в Тобольск, а его место с 10 августа 1917 года занял К.Г. Нагорный, которому теперь было назначено жалование в 1 200 рублей в год.        

 

Находясь в тобольской ссылке, Наследник Цесаревич также не забывал лишний раз отметить в дневнике о своём верном слуге, давно ставшим для него одним из самых близких людей.

Так 4 января 1918 года он писал:

 

«У меня ещё больше прыщей (краснуха). Утром играл в шашки с Нагорным. Мари тоже заболела. Она вся покрыта прыщами. Все солдаты сняли погоны по приказу, а Папа и я – нет».  

 

В Тобольске, К.Г. Нагорный выполнял все прежние, возложенные на него обязанности, а также некоторые «секретные» поручения, теперь уже просто Алексей Николаевича Романова и его друга Коли – сына доктора В.Н. Деревенко. Затеяв свою детскую игру, мальчики обменивались письмами и записками. Так, забавы ради, экс-Наследник Цесаревич подписывался в них своим именем, но только наоборот – Йескела. Одно из таких писем от Коли Деревенко, проживавшему с семьёй на частной квартире, должен был пронести в Дом «Свободы» К.Г. Нагорный, имевший в то время доступ в город. Возвратившись назад, он с удивлением заметил, что ранее охранявшие Царскую Семью стрелки Сводного Гвардейского Отряда были заменены на красногвардейцев. Но было уже поздно. Верного слугу обыскали и нашли упомянутое письмо, после чего из детской забавы раздули «контрреволюционный заговор».

 

Вспоминая об этом эпизоде у следователя Н.А. Соколова, Полковник Е.С. Кобылинский пояснял:

 

«Когда этот Родионов появился у нас, он производил обыск у Нагорного, когда тот пришёл из города. Он нашёл у него письмо  от сына доктора Деревенко к Алексею Николаевичу и сказал об этом Хохрякову:  «Вот тип! Говорит, что у него ничего нет, а у самого письмо!» И, обращаясь ко мне, добавил: «А при Вас, наверно, и не то проносили». Хохряков обрадовался: «А! Давно я точу зуб на эту сволочь! Осрамил нас!» Это говорил матрос Хохряков про матроса Нагорного. Иначе и быть не могло: один – «краса и гордость русской революции», а другой – преданный Семье человек, глубоко любивший Алексея Николаевича и им любимый. За это он и погиб: осрамил красу и гордость русской революции. За этот же «срам», конечно, погиб и Седнев, также матрос и также преданный Семье человек».

И, надо сказать, эта мысль, высказанная однажды Е.С. Кобылинским, стала некой догмой для некоторых авторов, описывающих жизненный путь И.Д. Седнева и К.Г. Нагорного. Принято также считать, что именно П.Д. Хохряков настоял на расстреле этих бывших моряков. Однако это было, не совсем так. И вот почему. Группа заложников из 20 человек, о которой упоминалось в главе, посвящённой И.Д. Седневу, накануне уничтожения была передана уральскими чекистами П.Д. Хохрякову о чём, кстати сказать, Г.П. Никулин поведал во время беседы, записанной в Радиокомитете 1964 году. Принимая арестантов у Григория Никулина, Павел Хохряков даже выдал ему расписку в том, что таковые приняты им для… «отправки в поля Елисеевские», что на чекистском жаргоне тех лет означало физическую ликвидацию означенных лиц. (Написав таковую в «юмористическом стиле», бывший кочегар, видимо, решил «блеснуть» собственным остроумием.)  Поначалу предполагалось, что данная группа заложников в полном составе должна будет оправиться по маршруту Екатеринбург-Тобольск. В пути следования она будет охраняться Хохряковским отрядом, численностью около трёхсот человек, названного для устрашения «Отрядом карательной экспедиции тобольского направления». Но из-за побега П. Чистосердова, планы решили поменять, для чего прихватив с собой лишь арестованного ранее епископа Тобольского Гермогена вместе с несколькими офицерами, всех остальных, во избежание повтора подобного прецедента, попросту расстреляли, недалеко от городской свалки…

Но это будет немногим позднее, а тогда – 7/20 мая 1918 года К.Г. Нагорный сопровождал больного Алексея Николаевича в его последнем в жизни путешествии.

 

Не желая терпеть грубость и хамство со стороны лиц охраны и лично самого Н. Родионова, Клементий Нагорный однажды даже пообещал последнему его избить, если он, хотя бы ещё раз допустит оскорбительную непочтительность, хоть бы и к бывшему Наследнику Цесаревичу.

Негодовал он также против тюремщиков и в том случае, когда Н. Родионов запер их вместе с Алексеем Николаевичем в каюте, откуда они некоторое время не могли позволить себе, даже выйти в туалет!

По прибытию в Екатеринбург Клементий Нагорный, поначалу пытался помочь нести багаж Великих Княжон, видя с каким трудом, несёт свой чемодан под моросящим дождём Татьяна Николаевна. Но едва он подхватил чемодан Княжны, как его, тотчас же оттолкнули. А он, не сдержавшись, нагрубил. 

 Давая показания Н.А. Соколову, няня Августейших Детей А.А. Теглева вспоминала:

 «Нагорный держал себя смело и свою будущую судьбу предсказал себе сам. Когда мы приехали в Екатеринбург, он мне говорил: «Меня они, наверное, убьют. Вы посмотрите, рожи-то, рожи-то у них какие! У одного Родионова чего стоит! Ну, пусть убивают, а всё-таки я им, хоть одному-двоим, а наколочу морды сам!» 

В дом Ипатьева К.Г. Нагорный попал лишь на следующий день, то есть 24 мая, причём препровождённый в него, непосредственно, комиссаром Н. Родионовым.

Будучи допрошенным Комендантом Дома Особого Назначения А.Д. Авдеевым, он заявил, что имеет при себе наличные деньги, однако не указал той суммы, которой располагал в действительности, в связи с чем в «Книги записей дежурств Членов Отряда особого назначения по охране Николая  II» была сделана соответствующая запись:

  «24 Мая 

Нагорный Клементий Григорьев в Доме особого назначения при бывш[ем] царе Николае Романове, служащий при Алексее Никол[аевиче], 32 год[а], имеет при себе деньги четыреста восемьдесят девять (489) руб.».

 

После поведённого личного обыска и уверения в том, что он – Клементий Нагорный готов считать себя «на равном состоянии» с находящейся под арестом Царской Семьёй, он подписал текст, заранее составленной записки нижеследующего содержания:

 

Росписка

Я нижеподписавшийся гражд.[анин] Нагорный

Клементий Григорьев Кiевской губ.[ернии]

Свирского уезда Антоновской волости

Села Пустоварова даю настоящюю

расписку в том что желая преданно

служить при бывшем царе Николае Романове

обязуюсь подчинятся и выполнять все

распоряжения Уральского Областного Совета

исходящiя от Коменданта  дома и считать

себя на равном состоянiи как и остальная

Семья Романовых.

                           К. Нагорный

24/ май 1918

 

И только после этого Клементий Нагорный был наконец-то допущен в комнаты, занимаемые Царской Семьёй.

Находясь рядом с больным Алексеем Николаевичем (в первый день пребывания в доме Ипатьева он сильно зашиб ногу) он продолжал всё с тем же самопожертвовании заботиться о его здоровье. Но порой простых человеческих сил ему, попросту, не доставало. Так в дневниковой записи за 27 мая, Государыня отмечала, что «… Е.С. (Боткин) дежурил часть ночи, чтобы дать Нагорному выспаться».

В этот же день, Помощник Коменданта ДОН Александр Мошкин, проверявший комнаты, занимаемые Царской Семьёй и Её слугами, решил снять и присвоить себе золотую цепочку с крестиками и образками висевшую над кроватью Наследника Цесаревича… 

 

А далее – известно. Клементий Нагорный и Иван Седнев были арестованы, увезены из дома Ипатьева и помещены в тюрьму, откуда их, как заложников, 28 июня 1918 года увели на бессудный расстрел...

 

«Этот простой матрос, – писала Контр-Адмирал К.Г. Старк, – был до последней минуты жизни верный в своей любви к Царской Семье. Ничто его не поколебало: и в Екатеринбурге он был всё таким же, всё также презрительно, резко отвечал красноармейцам и советским комиссарам и не раз его простые слова заставляли замолкать советчиков. Они чувствовали, что этот матрос как-то выше, чем-то сильнее их, и они боялись и ненавидели его».

 

Находясь в Севастополе осенью 1920 года, хорошо известный Царской Семье бывший Корнет Кавалергардского Е.И.В. Марии Фёдоровны полка С.С. Бехтеев, одно из своих стихотворений посвящает Клементию Нагорному:

 

В годины ярости кровавой

Преступных слов и гнусных дел,

Когда от нас Орёл Двуглавый,

Взмахнув крылами, улетел;

Когда убийцы и бродяги,

Позоря славных ход времён,

Топтали царственные стяги

И Крест Андреевских знамён;

Когда матросы с бандой серой,

Казня страдальцев без вины,

Глумились в бешенстве над верой

Седой священной старины, –

Тогда на вольные страданья,

С ничтожной горстью верных слуг,

С своим Царём пошёл в изгнанье

Ты – верный раб и честный друг.

И скорбь, и жребий – зло суровый

Ты с Ним в дни горя разделил

И за Него, томясь, оковы

В предсмертный час благословил.

И, пулей в грудь навылет ранен,

Ты умер верностью горя,

Как умер преданный Сусанин

За Православного Царя…

Пройдёт свободы хмель позорный,

Забудет Русь кровавый бой…

Но будет жить матрос Нагорный

В преданьях родины святой.

 

Решением Священного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви Заграницей Клементий Григорьевич Нагорный был причислен к лику Святых Новомучеников Российских от власти безбожной пострадавших и наречён именем Святого Мученика Воина Клементия (Нагорного).

СЕДНЕВ ИВАН ДМИТРИЕВИЧ

Иван Дмитриевич Седнев родился 22 сентября 1881 года.

Происходил из крестьян деревни Сверчково, Спасской волости, Мышкинского уезда, Ярославской губернии.

На действительную военную службу был принят Мышкинским Уездным по воинской повинности Присутствием в 1904 году.

После окончания Кронштадской Учебной Команды, И.Д. Седневу была присвоена категория Матроса 2-й статьи.

Проходил службу в Гвардейском Экипаже на ИМПЕРАТОРСКИХ Яхтах «Полярная Звезда» и «Штандартъ», за годы которой  дослужился до звания Боцманмата.

По воспоминаниям Капитана 2 ранга Н.В. Саблина, проходившем службу на этом же судне, И.Д. Седнев был старшиной капитанской гички  и старшиной «подносчиков».

По все видимости, ближе к окончанию срока своей службы, И.Д. Седнев получил предложение продолжить таковую в качестве лакея из-за болезни и связанного с этим увольнения Лакея 1 разряда Александра Сиповича.

Свою службу при Высочайшем Дворе И.Д. Седнев начал 14 апреля 1909 года  в должности  Лакея 3 разряда при окладе 460 руб. годовых и 240 руб. квартирных.

Обосновавшися в Царском Селе, И.Д. Седнев в 1910 году женится на своей землячке – Марии Алексеевне Чистяковой, 1893 года рождения, уроженке д. Дьконово Рождественской волости, находящейся по соседству со Спасской.

Венчание жениха и невесты происходило в Угличе, в храме иконы «Корсунской Божьей Матери».

Вскоре после свадьбы, молодой супруг уехал продолжать службу при Высочайшем Дворе.   

25 августа 1911 года в семье Седневых рождается первенец – дочь Людмила, после чего молодая семья перебирается на жительство в Царскоу Село.

Немногим менее, чем через год (5 июля 1912 года) у Седневых рождается дочь Ольга, а по ещё девяти месяцев (3 апреля 1913 года) – сын Дмитрий.

Весьма примечательно и то обстоятельство, что при рождении его дочери Ольги, Государыня дала свое «Всемилостивейшее соизволение на восприятие от Св. Купели  ИМЕНЕМ  ЕЯ  ИМПЕРАТОРСКОГО  ВЕЛИЧЕСТВА  дочери  Лакея 3-го разряда Ивана Седнева – Ольги, родившейся 5 июля 1912 года», о чем в Книге Восприемников Е.И.В. ГОСУДАРЫНИ  ИМПЕРАТРИЦЫ  Александры Федоровны  была сделана соответствующая запись, после чего И.Д. Седневу было выдано в том Свидетельство за № 604 от 18 июля 1912 года, а М.А. Седневой – ценный подарок.

При рождении же в семье Седневых третьего ребенка – сына Дмитрия, его Крестовосприемницей  стала Великая Княжна Ольга Николаевна, в чем его отцу также было выдано соответствующее Свидетельство за № 4977 от 10 апреля 1915 года, а мать новорожденного  получила в подарок «золотые дамские часы с Государственным Гербом», ценою в 60 рублей. 

Находясь неотлучно при Царской Семье и сопровождая Ее во всех поездках по России и за границу, И.Д. Седнев неоднократно поощрялся наградами не только Российской Империи, но и иностранных государств.

6 мая 1913 года И.Д. Седнев назначается Лакеем 2 разряда, а 1 апреля 1914 года был переведен «Лакеем 2 разряда при комнатах ИХ  ИМПЕРАТОРСКИХ  ВЫСОЧЕСТВ Августейших Детей ИХ ИМПЕРАТОРСКИХ  ВЕЛИЧЕСТВ»

Как и ранее, свои служебные обязанности он выполняет с должным рвением, в силу чего 23 апреля 1916 года получает серебряную медаль «За усердие» и назначается Лакеем 1 разряда.

Однако нельзя считать, что служба при Высочайшем Дворе была праздной и легкой.  Наоборот, она требовала от каждого из слуг самого тщательного подхода к выполнению своих непосредственных обязанностей.

Так, к примеру, 13 марта 1914 года, Заведующий Хозяйством Гофмаршальской Части Генерал-Лейтенант М.М. Аничков направил в Канцелярию Е.И.В. Государыни Императрицы рапорт «…об удержании с лакея Ивана Седнева  ОДИННАДЦАТИ руб. ДЕВЯНОСТО коп.; причитающиеся с него за утрату серебра, белья и металлических вещей за время ВЫСОЧАЙШЕГО присутствия в минувшем 1913 г. в Петергофе, Красном Селе, в Ливадии и на ИМПЕРАТОРСКОЙ  яхте Штандарт за время ВЫСОЧАЙШЕГО присутствия с 7 июня по 12 июля 1913 года в Финских шхерах». 

А еще, буквально через несколько месяцев, тот же М.М. Аничков, на основании рапорта Смотрительницы Придворно-прачечного заведения за № 112 от 9 июля 1914 года, представившей вместе с таковым «расписку Седнева об одной гербовой салфетки ценой 1 р. 05 к. и ОДНОГО ровного фартука стоимостью 53 к., отпущенных в буфет Августейших Детей», потребовал удержать с последнего 1 рубль 58 копеек, что, собственно, и было сделано. 

 

На второй год Первой мировой войны И.Д. Седнев подлежал призыву на флот, как «Ратник Морского Ополчения Срока службы с 1904 года. Однако таковой был на время отсрочен.

4 июля 1916 года Морской Министр Адмирал И.К. Григорович, на основании полученного им ранее письма Временного Заведующего Канцелярией Е.И.В. ГОСУДАРЫНИ  ИМПЕРАТРИЦЫ Александры Федоровны А.М. Никитина за № 10545 от 7 июля 1916 года, предписал Главному Морскому Штабу сделать распоряжение об увольнении Ратника  Морского Ополчения Ивана Седнева для службы его при комнатах Августейших Детей, для чего последнему было необходимо явиться во 2-й Балтийский Флотский Экипаж для получения Увольнительного билета и Ополченческого знака.

А начиная с 7 июля этого же года, по приказу Адмирала И.К. Григоровича запасной Боцманмат И.Д. Седнев был командирован для службы ИХ  ИМПЕРАТОРСКИХ  ВЫСОЧЕСТВ Августейших Детей ИХ ИМПЕРАТОРСКИХ  ВЕЛИЧЕСТВ «…без выделения от казны денежного, пищевого и вещевого довольствия».

За свою долгую и беспорочную службу И.Д. Седнев был награжден:

– Кульмским знаком в память 200-летия Гвардейского Экипажа (8 мая 1910);

– Светло-бронзовой медалью «В память 100-летнего юбилея Отечественной войны 1912 года (15 августа 1912);

– Светло-бронзовой медалью «В память 300-летия Российского Императорского Дома Романовых (21 февраля 1913);

– Серебряными часами с Государственным Гербом (к 300-летнему Юбилею Российского Императорского Дома Романовых);

– Серебряной медалью «За усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте (23 апреля 1916); 

– Сербской серебряной медалью без Короны (1 февраля 1913);  

– Шведской серебряной медалью ордена «Вазы» (15 февраля 1911);

– Прусским знаком «Почетный крест» (15 марта 1914);

С началом Февральской Смуты Боцманмат И.Д. Седнев был уволен в бессрочный отпуск, однако отбыть в таковой не пожелал, разделив участь Царской Семьи и подвергнувшись добровольному аресту в Александровском Дворце. А незадолго до Октябрьского переворота он отослал жену и малолетних детей на родину.

 

Но, вот что интересно…

Со слов внучки моряка – Т.Н. Белкиной, вслед за уехавшей женой, взявшей с собой лишь самое необходимое, он отослал на родину сундук с личными вещами и некоторыми документами. Но по прибытии на место, в сундуке оказались лишь кирпичи, да не нужная «товарищам» икона Казанской Божьей Матери…

1 августа 1917 года И.Д. Седнев месте с Царской Семьей и со своим племянником – Младшим поварским учеником Леонидом Седневым, проследовал в Тобольск, где в числе прочих слуг проживал в доме рыбопромышленника Корнилова.

При поездке в Тобольск И.Д. Седнев (как уволенный в отпуск) не получал пособия, а посему уже 8  сентября 1917 года он направил оттуда на имя Камер-Фрау М.Ф. Герингер открытое письмо, в котором, в частности, писал:

«Мария Федоровна покорнейше прошу вас которые причитаются  мне деньги жалования за Август месяц Доверяю выдать моей жене Марии Алексеевне Седневой она к вам придет если она не отослала.

                                   Иван Дмитриев Седнев».

По ходатайству М.Ф. Герингер пособие И.Д. Седневу в сумме 50 рублей было выслано, но денег этих,  разумеется, надолго не хватило, посему не зная, что Гофмаршальская Часть уже ликвидирована, он 29января 1918 года обращается с письмом к М.М. Аничкову:

«Ваше Превосходительство!

Обращаюсь к Вам с Покорнейшей прозбой не откажите Моей просьбы я ходатайствую перед ЕГО Сиятельством графом Ростовцевым по поводу Моей квартирыпо поводу Моей квартиры которая находится в Царском Селе в Доме быв.[шей] личной Прислуги Квар[тира] № 1 точто Мою Квартиру заняли я нахожусь Командированный в гор. Тобольск занял ее из гаража – и вот поповоду етово покорнейше прошу вас и графа Ростовцова не отказать мне взамен Квартиры Квартирные деньги сколько причитается еще Месячно.

Ваше превосходительство еще Вас Прошу сделать распоряжение смотрителю та[к]же леврейной (Платье-ливрейной) кладовой чтобы мне выслали Бушлат и черные брюки и летнее пальто так что  [когда ] мы  ехали (уезжали) из Царского Села захватить я не мог как Вы сами занаете что мы были заперты в Александровском Дворце. То[г]да и изъ под замка и поехали а когда нам прислала гофмаршало[вс]кая части одне брюки то я здесь изъ ихъ носить так что я хожу очень неприлично все износилось.

Ваше превосходительство еще я вас прошу я Подавал Его Сиятельству Графю Ростовцову прошение на пособие Моей Дочери Людмилы (8 лет) на обучение, но я еще не получал не каких данных.

Ваше Превосходительство еще я Вас прошу не откажите моей просьбы упомянутой в моем письме.

                                             Служащий Децкой

                                             Половины И.Д. Седнев

                                            Январь 29 – 1918 г» .

Прибыв в апреле 1918 года и в Екатеринбург вместе с Царской Семьей, И.Д. Седнев в числе прочих верных царских слуг был помещен под арест в ДОН.

Находясь в доме, бывший старшина гички выполнял не только свои функции лакея, но «по совместительству» и повара, готовя всякий раз для Государыни вермишель, так как Она питалась, исключительно вегетарианской пищей. И, надо сказать, готовил он неплохо, что не раз было отмечено в дневнике экс-Императрицы:

8 мая: «… У Седнева сегодня превосходная вермишель и хлеб с маслом».

9 мая: «… Седнев приготовил мою вермишель». 

Позднее, будучи арестованным и находясь в Екатеринбургском Исправительном Доме (Тюрьме № 1)  вместе с князем Г.Е. Львовым, И.Д. Седнев также рассказывал ему, что «…удивлялся, чем была жива Императрица, питавшаяся исключительно одними макаронами».   

Однако его пребывание в доме Ипатьева после приезда Августейших Детей было недолгим. И вот почему.

По мере поступления, багаж Царской Семьи складывался в бывший каретный сарай, где оный подлежал досмотру комендантом и его помощниками, после чего, по настроению последних, выдавался арестованным. Об одних из таких «смотрин» Государь даже сделал запись в Своем дневнике за 8 июня (26 мая): «После короткой прогулки зашли с ком.[ендантом] Авдеевым в сарай, в кот.[орый] свезен весь наш большой багаж. Осмотр некоторых открываемых сундуков продолжался».  Но по большей части это был не плановый досмотр личных вещей Царской Семьи (кстати, почти всегда производимый в отсутствие их владельцев), а откровенное воровство, осуществляемое, как лично, так и при попустительстве А.Д. Авдеева и его помощников.

Постепенно это начинает понимать и сам Государь, который уже через два дня напишет в Своем дневнике: «В сарае, где находятся наши сундуки, постоянно открывают ящики и вынимают разные предметы и провизию из Тобольска. И при этом без всякого объяснения причин. Все это наводит на мысль, что понравившиеся вещи очень легко могут увозиться по домам и, стало быть, пропасть для нас! Омерзительно!».

И, надо сказать, что Государь смотрел, точно в воду! Позднее, многие сотни предметов будут изъяты следствием из частных квартир и домов бывших охранников.

Однако людская алчность и жадность, как известно, безгранична…  Обнаглевшее со временем Авдеевское окружение уже перестало стесняться воровать скрытно, и предприняло попытку сделать это уже открыто. Назревший инцидент произошел днем 27 мая, когда проверявший комнаты А.М. Мошкин решил снять и присвоить себе золотую цепочку с крестиками и образками висевшую над кроватью Наследника Цесаревича. Этому в резкой форме стали препятствовать бывшие моряки И.Д. Седнев и К.Г. Нагорный. Завязалась потасовка. О произошедшем было доложено А.Д. Авдееву, который, во избежание лишних разговоров, решил донести о случившемся по инстанции.

В результате этого, около 18 час. 30 мин. Того же дня, И.Д. Седнева и К.Г. Нагорного под охраной доставили  для допроса в Исполком Уральского Облсовета, оттуда далее препроводили в тюрьму.  

Из книги П. Жильяра:

«В то время, как я однажды, вместе с доктором Деревенко и мистером Гиббсом, проходил мимо дома Ипатьева, мы заметили двух стоявших там извозчиков, окруженных многочисленными красногвардейцами. Каково же было наше волнение, когда мы узнали на первом из них лакея Великих Княжон Седнева, сидевшего между двумя стражами. Нагорный подходил ко второму извозчику. Он ступил на подножку, опираясь на крыло пролетки, и, подняв голову, заметил нас трех, стоявших неподвижно в нескольких шагах от него. Он пристально посмотрел на нас в продолжение нескольких секунд и затем, не сделав ни малейшего движения, которое могло бы нас выдать, в свою очередь сел в пролетку. Пролетки отъехали, и мы видели, что они направлялись по дороге в тюрьму.

Эти два милых малых были, немного спустя, расстреляны: все их преступление состояло в том, что они не могли скрыть своего возмущения, когда увидели, как большевики забирают себе золотую цепочку, на которой висели у кровати больного Алексея Николаевича его образки».

Будучи помещенными в тюремную камеру, И.Д. Седнев и К.Г. Нагорный уже на следующий день, написали прошение нижеследующего содержания:

«Председателю уральского Окружного Областного совета Госпд. Белобородову.

ПРОШЕНИЕ

Гос. Белобородое покорнейше просим Вас расследовать Наше дело Служа­щих Ивана Дмитреич Седнева и Клементия Григорича Нагорнова слуги Николая Романова так как нас арестовали и находимся в Арестов Доме Мы не знаем зачто хотя мы дали разсписки вам Г-н Белобородое и мы квам спросили можно ли нам уволиться со службы и вы нам объяснили что Влюбое время можно и поповоду етово обращаем с Покорнейшей прозбой Квам и просим Вас Г-н Белобородое Выявить наше положение такчто мы Служить нежилаем и покорнейше просим вас Отправить нас на Родину в Ярославскую губерню такчто мы Крестьяне и жалаем обрабатывать свое грестьянство такчто я И. Д. Седнев человек семейной имею же­ну и троих детей малолетних и мать старая и сестра и вот по поводу этово Покор­нейше прошу вас Г-н Белобородое что мы совершенно отказываемся от службы Николая Романова Потписали Иван Дмитреич Седнев Клементий Григорьевич На­горный 28 мая 1918 г».

 

Однако просьба их осталась без внимания…

В этот же день в Екатеринбурге были арестованы и препровождены в Тюрьму № 1 первые заложники. Среди этих людей представители различных сословий и социального положения – священнослужители (протоиерей Л. Игноратов и диакон Уфимцев), гласный Екатеринбургской городской Думы (П. Чистсердов), врачи В. Онуфриев и А. Линдер, адвокат К. Герц и, как было указано в извещении, «прочие» граждане – Л. Дукельский, Конторович, Н. Беленьков, П. Первушин, Агафуров, А. Макаров и др.  А меж тем, среди этих «прочих» были известные и весьма уважаемые в городе люди: мукомолы и владельцы престижных магазинов.  

До недавнего времени о дальнейших судьбах бывших царских слуг И.Д. Седнева и К.Г. Нагорного широкой общественности было известно, опять-таки со слов того же П. Жильяра:

«Что касается матроса Нагорного, состоявшего при Алексее Николаевиче, и лакея Седнева, то они были умерщвлены в окрестностях Екатеринбурга в начале июня 1918 года. Их тела были найдены два месяца спустя на месте их расстрела.

А далее бывший наставник,  как бы подводит итог:

«Все от генерала до простого матроса, без колебаний пожертвовали жизнью и мужественно пошли на смерть, а меж тем этому матросу, простому украинскому крестьянину (К.Г. Нагорному), стоило  только сказать одно слово, чтобы спастись: ему достаточно было отречься от своего Государя. Этого слова он не сказа».

Оглядываясь с высоты времен на сказанное П. Жильяром, остается только признать, насколько наивен был швейцарец, хотя и проведший 13 лет при Царском Дворе, но так и не понявший пророческих пушкинских слов о русском бунте – «бессмысленном и беспощадном»! И поэтому нет ничего удивительного в том,  что в горниле Гражданской войны – войны самой беспощадной из существующих, эти люди просто не могли рассчитывать на какое-либо милосердие.

Развязка пришла внезапно…

За насколько дней до их ареста – 22 июня в районе ст. «Тундуш», что под Златоустом, местными патриотами, сорганизовавшимися в партизанский отряд в ходе Невьянского восстания, был остановлен личный поезд Командующего Златоуст-Челябинского направления И.М. Малышева. Все, кто в нём находился, были убиты мятежниками. (Кроме одного человека – комиссара Пермского красногвардейского отряда Н. Повлушина, успевшего выпрыгнуть в окно без сапог и чудом спасшегося бегством.) И, причём, убиты именно потому, что в этом поезде ехал, не кто-нибудь, а «видный большевик» Иван Малышев, ранее состоящий в должности Уральского Областного Комиссара Труда. Расправа над большевиками и им сочувствующими, среди которых было и много раненых была беспощадной, а захваченный  врасплох комиссар Малышев был немедля убит на месте. Ибо к тому времени «народная» большевистская власть, так допекла население всего Урала (да и не только Урала!), что народ, не видя иного выхода, взялся за оружие от полного отчаяния …

Властители Красного Урала решили немедля отомстить за гибель своего верного соратника, приговорив к смерти двадцать ни в чём неповинных людей, вся вина которых состояла лишь в том, что с точки зрения «классовой теории» большевизма они, как «классово-чуждые» никак не подходили для обустраевомого ими «бесклассового общества»! (Волею случая, одному из заложников – бывш. гласному Н.П. Чистосердову также удалось бежать!) Несмотря на своё крестьянское происхождение, в числе «классово-чуждых» оказались также Иван Седнев и Клементий Нагорный, которых причислили к врагам Советской власти лишь за то, что они не покинули своего Государю в трудную для Него годину…

И финал их жизненного пути наступил 28 июня 1918 года…  

Уже после того, как Екатеринбург был занят чешскими добровольцами и войсками Сибирской Армии (28 июля 1918 года) за ст. «Екатеринбург – II» в месте, где сваливали городской мусор (за дачами Агафурова), были обнаружены 19 полуразложившихся тел. Их опознали с большим трудом 44, но почти сразу же стало ясно, что это были заложники, расстрелянные по постановлению Исполкома Президиума Уральского Совета от 28 июня 1918 года за смерть Уральского Областного Комиссара И.М. Малышева.

Среди расстрелянных заложников были лица самых разных социальных групп, арестованные в самое разное время и по разным поводам. Так, «Дядька» Наследника Цесаревича К.Г. Нагорный и Лакей И.Д. Седнев были арестованы и отправлены в тюрьму 28 мая. Бывш. Есаул Мамкин и бывш. матрос Т. Нахратов, как наиболее активные участники митинга «Союза фронтовиков», были арестованы на площади перед Верх-Исетским заводом 12 июня. А некоторых из них взяли в заложники после введения в городе военного положения 29 мая. А бывший Управляющий Верх-Исетским механическим заводом, а затем владелец механической конторы «Фадемак» А.И. Фадеев был арестован больным в ночь на 26 июня.

Похороны расстрелянных заложников проходили 31 июля. Во второй половине дня, похоронная процессия вошла в город по Покровскому проспекту. Около Сибирской заставы к ней присоединились представители иностранных консульств и различных миссий. Под звон колоколов и звуки похоронного марша, процессия двигалась по городу в сопровождении местного духовенства и хора певчих. Девятнадцать катафалков с гробами, украшенные цветами, остановились у кафедрального собора. Собравшаяся толпа народа была настолько велика, что буквально вся Соборная площадь представляла собой море голов. Епископ Григорий совершил отпевание, после чего  тела заложников были преданы земле на Монастырском и Ивановском кладбищах.

В этот же день, выходившая в Шадринске «Народная газета» писала:

«Екатеринбург. 7 июля. По предложению Областного Совета [и] Уральской Областной Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией расстреляны следующие заложники: Первушин.., Седнев, Нагорный…»

На каком именно из этих кладбищ уральская земля приняла бренные останки бывших царских слуг, на сегодняшний день неведомо. Равно как и неведомо, в какой из безымянных могил они обрели свой вечный покой и приют: братской или индивидуальной?

Так, упоминавшаяся уже Т.Н. Белкина, исходя из информации, сообщённой ей Главным редактором журнала «Санкт-Петербургские епархиальные известия» И.В. Поповым, полагает, что И.Д. Седнева и К.Г. Нагорного похоронили отдельно от всех остальных жертв, близ храма в честь иконы Пресвятой Богородицы «Всех скорбящих Радость». Но по прошествии лет захоронения эти не сохранились, так как на этом месте был разбит городской парк.

И в это обстоятельство, весьма похоже на правду, так как на Монастырском кладбище Екатеринбурга всегда хоронили весьма уважаемых жителей этого города. И слуги, отдавшие жизнь за своего Царя, вполне могли найти там место своего последнего упокоения. Городской же парк там разбит не был, так как прямо к кладбищу примыкала, столь любимая горожанами Монастырская роща, в годы Советской власти переименованная в Зелёную рощу.

На деле же, в 1929 году, в соответствии с новым планом градостроительства, городскими властями было принято решение о выделении части бывш. Монастырской рощи под размещения на нём Свердловского зоопарка. Сам зверинец, впоследствии, построили в другом месте. Но кладбище с красивейшими могильными памятниками и надгробиями успели снести, посему, как писали тогда газеты: «…не осталось и следов от тяжелых мраморных памятников, холмики могил срыты и построена контора»…   

И хотя весьма жаль, что могилы столь достойных людей, как И.Д. Седнев и К.Г. Нагорный  оказались  стёртыми в ходе уничтожения «старого мира» богоборческой властью, память о них неизменно будет передаваться из рода в род. Ибо их верность и преданность Царской Семье доказана ценою самого дорогого, что есть у каждого человека – ценою собственных жизней.

По прошествии немногим более 60 лет, прошедших с момента гибели этих замечательных сынов своего Отечества, на состоявшемся 1 ноября 1981 года Поместном Соборе РПЦЗ, И.Д. Седнев и К.Г. Нагорный были причислены к лику Святых Новомучеников Российских от власти безбожной пострадавших под именами Святых Новомучеников Ивана Седнева и  Клементия Нагорного.

 

Последним из перечисленных выше царских слуг, прибывших из Тобольска в Екатеринбург в апреле 1918 года, был запасной Боцманмат ИМПЕРАТОРСКОЙ яхты «Штандарт» И.Д. Седнев, которого в литературе, посвященной теме Царской Семьи, ошибочно называют просто матросом.

  

И хотя весьма жаль, что могилы столь достойных людей, как И.Д. Седнев и К.Г. Нагорный  оказались  стёртыми в ходе уничтожения «старого мира» богоборческой властью, память о них неизменно будет передаваться из рода в род. Ибо их верность и преданность Царской Семье доказана ценою самого дорогого, что есть у каждого человека – ценою собственных жизней.

 

По прошествии немногим более 60 лет, прошедших с момента гибели этих замечательных сынов своего Отечества, на состоявшемся 1 ноября 1981 года Поместном Соборе РПЦЗ, И.Д. Седнев и К.Г. Нагорный были причислены к лику Святых Новомучеников Российских от власти безбожной пострадавших под именами Святых Новомучеников Ивана Седнева и  Клементия Нагорного.

СЕДНЕВ ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ

Леонид Иванович Седнёв (1903—1942) — поварской ученик («поварёнок») на кухне семьи Российского императора Николая II в Царском Селе, который сопровождал его в ссылке в Тобольске и в ссылке в Екатеринбург. Вошёл в историю как последний друг Цесаревича Алексея Николаевича и единственный выживший из заключённых в доме Ипатьева.

Из крестьян, родители занимались сельским хозяйством. Мать — Евдокия Николаевна Седнёва.

Дядя Леонида Седнёва — Иван Седнёв, — служивший лакеем детей Николая II, по просьбе своего брата забрать Леонида в Петроград и «пристроить хоть куда-нибудь», смог устроить его помощником повара в Царском Селе. Кроме работы на кухне Леонид, будучи всего на год старше Алексея Николаевича, стал другом последнего по играм

Леонид Седнёв стал объектом последней дневниковой записи Александры Фёдоровны. 16 июля 1918 года она записала: «…Внезапно прислали за Лёнькой Седнёвым, чтобы он пошел и попроведовал своего дядю, и он поспешно убежал, гадаем, правда ли все это и увидим ли мы мальчика снова…»

Как утверждал в своей работе «Убийство царской семьи» член следственной команды Р. Вильтон, перед расстрелом «поварёнок Леонид Седнёв, товарищ игр Цесаревича, был удален из Ипатьевского дома. Он был помещен у русских караульных в доме Попова, насупротив Ипатьевского». В материалах следователя Соколова имеются показания бывшего разводящего караула в Доме Ипатьева, рабочего Злоказовской фабрики Якимова о том, что «15 июля в понедельник у нас в нашей казарме в доме Попова появился мальчик, который жил при царской семье и катал в коляске Наследника».

Воспоминания участников расстрела подтверждают этот факт, расходясь друг с другом лишь в том, от кого именно исходила инициатива отсылки Леонида Седнёва. Комендант Яков Юровский, как утверждал участник расстрела Михаил Медведев, предположительно по своей инициативе предложил отослать из «Дома особого назначения» находившегося в царской свите поварёнка Леонида Седнёва, под предлогом встречи с якобы приехавшим в Екатеринбург дядей. На самом же деле Иван Седнёв, дядя Леонида, сопровождавший царскую семью в ссылке, с 27 мая 1918 года находился под арестом и в начале июня 10 (по другим данным, в конце июня 11 или в начале июля 1918 года 12) был расстрелян.

Сам же Юровский утверждает, что он получил приказ отпустить поварёнка от Филиппа Голощёкина. Другой участник событий, Пётр Войков, согласно воспоминаниям Григория Беседовского, приписывал инициативу отсылки поварёнка себе, а кроме того, заявлял, что Ленин, приводя в пример Великую французскую революцию, настаивал на том, чтобы оставить в живых наследника. После расстрела Царской семьи, по воспоминаниям Юровского, поварёнок был отправлен домой.

Информация о дальнейшей судьбе Леонида Седнёва противоречива. Существуют данные о его гибели в 1941 году во время боёв под Москвой по другим данным, он был расстрелян в 1929 году в Ярославле по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре. По данным obd-memorial.ru ( расстрелян 17 июля 1942 года по приговору трибунала Брянского фронта.

 © Благотворительный Фонд "Мемориал Романовых", 2020-2021

 © Romanov Memorial Charitable Foundation, 2020-2021

1) Материалы данного сайта доступны для граждан любого возраста, без ограничения.

2) Для приближения или увеличения  некоторых фото изображений сайта следует кликнуть по изображению левой клавишей "мышки".

3) В случае обнаружения неточностей или технических ошибок сайта просим сообщить нам об этом

через форму обратной связи раздела контакты.

4) Любое распространение материалов данного сайта не требует дополнительного согласования. Однако, мы просим Вас не забывать о необходимости  указания источника информации - Благотворительный Фонд "Мемориал Романовых" и активной гиперссылки.

5) На сайте используются технологии PDF. Для корректного отображения  сайта Ваше устройство должно иметь соответствующую техническую возможность. Для работы рекомендуем использовать браузер  "Google Chrome" 

                                                                                                                         

На страницах данного сайта использована информация:

ЛОГОТИП ГАРФ.png
ЛОГТИП ПРЕЗИДЕНТСКОЙ БИБЛИОТЕКИ.png
ЛОГОТИП ГОСОХРАНЫ.png
ЛОГОТИП УПРАВЛЕНИЯ АРХИВАМИ.jpg
ЛОГОТИП ВИКИПЕДИИ.jpg
%D0%9B%D0%9E%D0%93%D0%9E%D0%A2%D0%98%D0%
ЛОГОТИП ФОНДА ПАМЯТИ.png
ЛОГОТИП ЦДОСО.png
ЛОГОТИП ОБЛАСТНОЙ ГАЗЕТЫ.png
ЛОГОТИП ГАСО.jpg
ЛОГОТИП ГОРНОГО ЩИТА.jpeg

Книга Виталия Васильевича Шитова "Дом Ипатьева. Летописная Хроника  в документах и фотографиях 1877-1977",  Книга -  Альбом  Юрия Александровича Жука "Царская семья в Тобольской  ссылке",  Фото фонд: В.Д. Воробьев, В.В. Шитов, А.Е.Григорьев и собственные источники